И все-то мои страхи и незащищенность Владлена расщелкала и умело подвела меня под . родство и замужество. А я как зомби тогда была, ничего не соображала. Верите, лежала я как-то на пляже и пыталась вспомнить дату своей свадьбы и саму свадьбу — и не смогла. А когда отоспалась — как хомяк все спала и спала, первый раз лет за десять, — отдохнула, разум на место встал, и я увидела и осознала то, что давно должна была увидеть и осознать. И удалила из своей жизни чужих мне людей.
— Зачем же вы так много работаете? — плеснул на Машу варившегося в нем зелья Победный.
— А вы разве не так работаете, Дмитрий Федорович?
Он пожал плечами, что, по всей видимости, должно было означать: «так, но что такое твоя работа и моя».
«Моя» подчеркнуть.
Дмитрий больше не мог удерживать ровный, холодный тон. Он и говорить с ней уже не мог — зелье доварилось, разлилось, затопив остатки самоконтроля.
«Что значит одна?! У тебя был я! Должна была найти, разыскать! А ты предпочла этого «защитника», мать его! А Диму соседского по ходу работы и жизни забыла с легкостью!»
Все! Никакая объективность, трезвость размышления не могла остановить его ярости от того, с какой легкостью она его забыла и предпочла дешевого самолюбивого козла!
Он не мог уже сообразить, что разыскать его Машка не могла, даже если б очень захотела, — родителей он забрал к себе в Питер, от бедности и тягот крымской жизни того периода, как только купил первую малюсенькую квартирку, а потом они вместе перебрались в Москву.
Никаких концов и связей не осталось задолго до смерти Полины Андреевны. И о том, что сам, живя в Москве, ни разу не попытался найти Ковальских, тоже сменивших адрес, уже не мог думать Дмитрий Федорович.
«Ты держишься на расстоянии, чужая, забывшая меня, как незначительную строку биографии, подчеркивающая каждым своим «выканьем» безразличие, холодность. Нет, дорогая, ты еще не знаешь, что такое настоящее пренебрежение к незначительному человеку!»"
"Дмитрию Федоровичу Победному, никогда ранее не испытывавшему ревности, было невдомек, что это она, черная гадина, порожденная обидой Машкиного неузнавания, попутала разум, сожрав иные чувства.
И ревность эта была не только к мужичонке дешевому, а к ее работе, жизни, в которой не оказалось места даже для памяти о нем, Дмитрии Победном!
И что-то еще, что-то еще совсем уж темное, неосознанное...
Его внутренний тигр рявкнул, собираясь наказать самку, указав ей место...
