Чтобы уйти от истребителей Ла-5, немцы разгрузили боезапас куда попало. И это «попало» как раз пришлось на его окоп."
"Так Иван получил первое серьезное ранение. Сознания не терял, но все было как в дыму. Осколками посекло сильно, но бог опять хранил его – ни переломов, ни проникающих ранений.
Сначала был медсанбат, а потом санитарным поездом его вывезли в эвакогоспиталь в Пензу. И это несмотря на его горячие возражения: как можно почти здорового и вполне уже готового воевать боевого офицера гнать в тыл?! Но с врачами сильно не поспоришь.
У них на все твои доводы пара слов по-латыни – а тебе и возразить нечего.
В госпитале он обосновался в палате на десять человек на весь июнь 1943 года.
Белые простыни, светлые помещения, приличная еда. Что еще нужно человеку? Однако в чести у пациентов было без устали убеждать врачей выписать их в часть.
Огорченный Иван вернулся в палату после очередной безуспешной попытки отпроситься на фронт. Как же так! Готовится новое грандиозное сражение. А тут старший лейтенант Вильковский, уже почти здоровый, если не считать головокружений, валяется себе на железной кровати с мягким матрасом и жрет усиленный паек.
Неправильно это!
Лежавший с томиком Льва Толстого на кровати майор-летчик, уже немало поживший на земле – лет тридцать пять, не меньше, посмотрел на него с иронией:
– Ну что ты все время рвешься отсюда? Кормят, постель меняют, тепло, светло. Вон сестрички какие. А тебе окоп подавай.
– Мои там воюют! – возмутился Иван.
– А ты лечишься. То есть каждый занимается своим делом.
Не торопись погибнуть.
– Если надо, то и погибну! – запальчиво воскликнул Иван, которого покоробили слова майора – он что, фронта боится?
– Если надо, так мы все погибнем – не вопрос. Вопрос в том, чтобы жить, пока живется. И умереть, когда срок настанет. Всему свое время, старлей. – Майор зевнул и лениво продолжил: – Пользуйся случаем. Книжки читай. Заставляй душу трудиться. Война пройдет, а душа – она вечная…
Настя была самой строгой и неприступной из медсестер.
Некоторые сестрички не против были вскружить головы военным, а иные закручивали бурные романы. Но Настя была Снежной королевой – такой же холодной и такой же красивой. А у Ивана при виде нее на душе становилось радостно, зато язык немел. И он, бронебойщик, офицер, поднимавший в атаку потрепанную роту громовым голосом и шедший на пули, ощущал, что не в состоянии внятно связывать слова. И еще большим дураком ощущал себя, когда изыскивал любой способ заговорить с ней.
