И транспортного средства у меня нет, чтобы выехать сейчас же.
Слезы застилают глаза. Поверить не могу, что моя дочь, моя малышка пострадала из-за меня.
Почему это случилось сейчас? Когда я приехала к ее отцу, что сделать ему больно?
Может, небеса подсказывают мне не лезть в это дело? Месть еще никогда не заканчивалась хорошо ни для кого. Мечусь по комнате, Мир следует за мной.
В голове полный хаос, понимаю, что небеса меня предупреждают, что я иду по ложному пути. И я должна услышать их пока не поздно.
Наконец, Мирон устает от гонки по комнате, достигает меня, хватает за плечи и сжимает.
– Почему она съела это гребанное мороженое? Чтобы вернуть тебя? Зачем он учит детей шантажу и манипуляциям? Почему он так обращается с детьми? Будто создает из них оружие массового поражения? Как он смеет так обращаться с малышами? – Мир фактически трясет меня за плечи. Он обращается с крохами как с неродными. Нет не так. Он будто ненавидит их и отыгрывается на них!!!
Жгучие слезы бегут по щекам. Мотаю головой.
– Аленка ему не родная дочь, – шепчу я.
– А Лёша?!
– Ты правда ничего не понимаешь? Или прикидываешься, так легче оправдать себя? – спрашиваю с надрывом.
– Я не понимаю! – Мир гневно и озадаченно смотрит мне в глаза.
– Это твои дети! Ты – отец Аленки и Алешки, – выпаливаю, глотая слезы."
"Пока Мирон хлопает глазами, открывая рот и не издавая ни одного звука, я опрометью бросаюсь на выход.
– Ключи от машины где?! – требовательно смотрю на мужчину.
– На тумбе в холле, – машинально сообщает бывший.
Спустя пять минут уже гоню на бешеной скорости к своему дому. В принципе, я приняла для себя все решения. Не позволю Диме и отцу делать из себя и своих детей оружие мщения. Хватит. Баста.
Как только Аленушка выздоровеет, заберу малышей и сбегу, куда глаза глядят.
Глава 40
Маша
Спускаюсь в гараж Мирона, в руках у меня брелок от сигнализации, на котором болтаются ключи от машины.
Не сразу понимаю, в какую машину из двух должна сесть. Нажимаю на кнопку и тут же слышу тихий щелчок.
Темно-синий седан.
Направляюсь к автомобилю. Было бы лучше, если бы Мирон сел за руль и довез меня до дома. У меня ватные ноги и удары сердца отдаются в ушах.
Последние четыре года жизни моих детей сжимаются до одной точки, и я снова оказываюсь в родильном отделении, где держу двух своих крох у груди и думаю о том, что у них нет настоящего папы. Их некому любить, кроме меня.
В тот день я поняла, что буду сильной и терпеливой.
