– А как же родители?
– Оставь им записку.
Ну конечно. Мать же на стенку полезет, если она сбежит, даже не позавтракав, но что-то ей подсказывало, что спорить бесполезно. Потому что тогда он просто пожмет плечами и уедет без нее, а она хотела еще немного потешить себя иллюзиями, чтобы все кругом продолжали верить, что у нее есть парень, потрясающий красавец-мужчина, с которым она провела ночь. Чтобы все считали ее везучей счастливицей, а не той жалкой неудачницей, которой она в действительности являлась.
Подхватив одежду, она отправилась в душ, стараясь не вспоминать, как вчера молила заняться с ней сексом, а он ей отказал.
Отказал потому, что холоден и жесток. Отказал потому, что не хотел причинять ей боли, но, по иронии судьбы, именно это и сделал.
Надев джинсы и футболку, Ива заплела простую косичку, вернулась в комнату, выпила остывший кофе и пошла за Данте по пустым коридорам к машине.
Все складывалось так хорошо… Пока она не увидела застывшую на пороге кухни мать.
– М-м-м… – неуклюже протянула Ива.
– Куда-то собрались?
Покраснев, Ива лихорадочно соображала, что ответить, но тут в разговор вступил Данте:
– Миссис Гамильтон, простите, что после потрясающего вечера мы по-тихому сбегаем, но до возвращения в Париж у меня еще куча дел, а Ива обещала мне помочь.
Она еще ни разу не видела мать настолько смущенной, но кто бы на ее месте сумел устоять перед тем очарованием, что Данте пустил в ход?
Коротко поцеловав мать на прощание, Ива пошла за Данте к машине, но, пока они собирались, небо успело затянуться облачками, и она невольно поежилась.
Молча усевшись в машину, они тронулись с места, и Ива осмелилась украдкой взглянуть на своего спутника, лишь когда они миновали проселочные дороги и выехали на основное шоссе.
Несмотря на нехватку сна и небритые щеки, выглядел он просто потрясающе. Как мужчина на пике своих сил. Но при этом лицо его было сурово и совершенно неподвижно.
– Ты злишься?
Данте смотрел прямо перед собой. Он провел отвратительную ночь, и не только потому, что был вынужден ютиться на допотопной кушетке, никак не рассчитанной на его сто восемьдесят с лишним сантиметров.
Все было плохо и отнюдь не торопилось становиться лучше, да и вообще он всю ночь провел, прислушиваясь к дыханию ворочавшейся во сне Ивы и представляя хрупкое бледное тело, извивающееся на простынях. И это притом, что он и так невыносимо отчетливо помнил, как прижимал ее к себе, целовал и как она молила заняться с ней любовью.
