Но я вдруг обнаруживаю, что сообщение, которое я отправила Ярославу вникуда утром, прочитано! Сотовую где-то на секунду пробило, наверное, и моё сообщение улетело. И он прочитал! Вот только ответить не ответил. Точнее, уверена, что попытался, но связи-то нет.
А значит, что он точно в курсе. И ищет нас, я уверена. Или, по крайней мере, знает, с кого спрашивать.
Тревожная мысль о том, что он может нас искать в том домике, а мы ушли, начинает биться внутри. Вдруг я ошиблась, и не стоило уходить? Нужно было подождать.
Но с другой стороны, мало ли кто мог приехать туда до Ярослава.
— Сегодня последняя электричка ушла, — сообщает Пётр. — Ложитесь спать, завтра к семи на станцию отвезу вас.
Беспокойство усиливается. Оставаться тут на ночь мне совсем не хочется. А что если лесник и Бразинский заодно? Если у Артёма тут дача, то наверняка же лесник в курсе, кто живёт в районе его владений.
Подозрительность растёт и разбухает как дрожжевое тесто. Я ещё раз проверяю связь, но снова убеждаюсь, что там пусто.
Набираю Ярославу ещё одно сообщение в надежде, что оно так же как-то пробьётся.
— Наверху есть кровать, в шкафу свежие простыни. Я лягу внизу на диване. Укладывайтесь пораньше, вставать завтра рано, до станции надо ещё доехать, а погода вон какая.
Я не спорю. Только молюсь про себя, чтобы не было подвоха. Напряжение селится в каждой мышце, и даже когда я, убрав после себя и Ромки посуду и перестелив постель, ложусь рядом и обнимаю его, ощущается. Будто саднит.
Непроизвольно прислушаваюсь к каждому звуку в погрузившемся в тишину чужом доме. Даже ловлю себя на том, что дышать стараюсь тише.
Но мало-помалу и меня утаскивает в сон вслед за Ромкой. Уж слишком мы сегодня устали и нанервничались.
Утром я вскакиваю будто от толчка в бок. За небольшим окном, которое встроено в покатую крышу прямо над кроватью, видно, что небо ещё тёмное, но уже сереет. Утро.
Смотрю на часы — половина шестого.
Поезд в семь. Тогда почему мы ещё не собираемся?
Сползаю с кровати и, прикрыв Рому одеялом и затаив дыхание, сбегаю вниз по лестнице в гостиную.
Диван сложен и заправлен, свет горит только в кухне. Рядом дверь в уборную, и из-под неё не видно полосы света. Это значит, что Петра нет дома.
С гулко колотящимся сердцем я бросаюсь к двери. Дёргаю — заперто.
Дыхание рвётся, к горлу подступает паника. Всё-таки мы влипли и тут!"
"Это нечестно! Я ведь ничего плохого никому не сделала, Боже! И мой сын тоже.
