Женя посмотрела на него."
"– Я должен вам рассказать, как получилось, что я… что я не смог… Максиму Андреевичу помочь. – И продолжил решительно. – Я обязательно должен вам рассказать. Но я в него не стрелял!
– Павлуш, ну что ты говоришь? – вскинулась Машка. – Так никто и не думает!
– Вот… Мария так думала. – Павел кивнул на Маню. – И следователь так думал. Я потому и хотел уехать.
– Почему? – спросила Женя негромко.
– Потому что не знал, как доказать, что я не убивал!.. Я же там… был! Простите, Евгения Александровна.
– Павлуш, я маме всё рассказала, – опять встряла Машка. – Она знает.
– Я должен сам.
Федя встал и ушёл с собакой. Женя проводила сына глазами.
– Нам всем очень трудно, – сказала она. – Я отлично тебя понимаю, Павел. Ты хочешь, чтоб я тебя выслушала и утешила. Чтоб ты перестал себя изводить. Но пойми и ты меня, пожалуйста. У меня нет никаких сил… отпускать тебе грехи. Давай оставим это на потом.
– Евгения Александровна!
– В том, что ты ни в чем не виноват, – торопливо продолжила Женя, – у меня нет никаких сомнений.
– Вот, я же тебе говорила! – воскликнула Машка.
Павел исподлобья смотрел на её мать.
– Простите меня, – пробормотал он и густо покраснел.
– Тебе нужно научиться думать не только о себе, – жёстко сказала писательница Покровская. – Да, да! Все эти твои самобичевания и самообвинения от того, что ты сам для себя – центральная фигура. Важнее твоих страданий нет ничего на свете! Почему-то все должны тебя утешать, выслушивать, отговаривать от побега, переживать за твой диплом! Танцы вокруг себя ты воспринимаешь как должное, а это никуда не годится, Павел! С тобой никто не станет возиться… всю жизнь.
В конце концов это надоест даже самым близким обожателям. Вон Машке! И профессору Шапиро надоест. И в один прекрасный день ты вдруг уразумеешь, что остался один и некому рассказывать, какой ты плохой и ни на что не годный.
…Маня сама до конца не знала, кому она это всё говорит, мальчику Павлику или Алексу Шан-Гирею, гениальному писателю и мужчине её жизни!
– Желательно приступить к работе над собой прямо сейчас, – продолжала Покровская, – иначе к сорока годам не управишься.
– Я… не такой! – Павел посмотрел на Машку. – Я… да. Правда. Мне нужно подумать. Я постараюсь.
– Павлуш, ты не огорчайся, – попросила Машка. – Я никогда от тебя не устану, и ты мне никогда не надоешь! Ну, я-то знаю!.. Пойдём на пристань, а? Ну… туда… где мы… – Она запнулась и стала энергично чесать ногу под джинсами, от смущения.
