Главное, не отходи от окон.
У меня закружилась голова.
Андрей предлагал встретиться лицом к лицу с врагом."
"И я вдруг ощутила мощную волну чисто женской первобытной ненависти к этому Николаю Бессонову. Не за деньги, не власть, а за то, что угрожает моим близким я хочу стереть этого гада в порошок.
За Эмиля, за себя, за нашего малыша. За Андрея и Антона, Алену, которая пожертвовала ради меня и ребенка жизнью.
Во мне рос леденящий душу страх. Я представляла, как меня хватают, выбивают информацию о муже или пытают, но впервые этот ужас не взял надо мной вверх.
Не заставил оцепенеть. Я сохранила возможность думать.
— Меня узнают, — сказала я. — Арестуют.
— Я же делал тебе документы. Пойдешь туда под другим именем, Дина. Немного поменяешь внешность. Тебя там не ждут.
В чем-то он прав. В аэропорту знали, что на мое имя куплен билет, а благотворительность — последнее, чем может заняться женщина в моей ситуации. Ориентировки на каждом углу не висят. Да и если меня арестуют… что с того? Если Андрей успеет его убить — оно того стоит.
Если я пойду и сделаю все правильно — все закончится. Сегодня. Через несколько часов.
Главное, пройти охрану на входе и попасть внутрь.
— И как мне поменять внешность? Косметики нет. Платье испорчено…
— Твои вещи в багажнике, — сказал Андрей. — Все, что ты у меня бросила. Там есть, что тебе нужно?
Несколько секунд я смотрела вдаль, собираясь с силами. Было страшно. Страшно, черт возьми.
И даже ладонь Андрея не придавала уверенности.
— Можно попросить у тебя телефон? — тихо спросила я, а когда Андрей передал трубку, набрала мамин номер. — Мам?
Голос показался странным, а затем я поняла, что перед тем, как ответить, она смеялась, поэтому такие интонации. На заднем плане я услышала лепет малыша и широко улыбнулась вопреки всему, проникаясь к ребенку нежностью. И еще сильней убеждаясь в том, что должна сделать.
— Да. Дина? Ты когда к нам приедешь?
Я не смогла сразу ответить — горло сдавило кольцом.
Пусть у них все будет в порядке, прошу. Что бы ни произошло здесь — пусть у них все будет хорошо!
— Не знаю, мам.
Когда звонишь попрощаться и скрываешь это — всегда трудно говорить и голос грустный, как ни изображай радость.
— А мы сказали «баба»!
— Врешь, — заподозрила я, а она начала убеждать меня в обратном. Было так здорово говорить с мамой, пока киллер сжимал кровавой рукой мое плечо.
