А Дина это почувствовала.
— Я сейчас уеду…
— Нет! — еще чего не хватало! — Я тебе никуда не отпущу!
— Так надо, мой хороший, — Дина уговаривает его как маленького. — Я буду тебе мешать. Если я буду в зале — я буду тебе мешать. Я знаю это.
— Я не отпущу тебя, — повторяет Лев упрямо. — Нет. Нет!
— Я никуда не денусь, золотой мой, — к уговорам присоединяются губы, и она покрывает легкими поцелуями лицо с потеками туши и следами помады на подбородке. — Никуда не денусь теперь, понимешь? Я твоя.
— Повтори.
— Я твоя, моя любимый Лев.
Я твоя, — шепчет она между поцелуями. — И именно поэтому я должна сейчас уехать — чтобы ты смог сделать все правильно. Я поеду домой. И буду тебя ждать. Ты сделаешь то, что должен, и приедешь ко мне. А я буду тебя ждать. Столько, сколько потребуется. Два часа, три, четыре, всю ночь, весь день. Я. Буду. Тебя. Ждать.
Лев вздохнул. И сдался.
— Поцелуй меня.
И Дина поцеловала. Это был совсем другой поцелуй. Не робкий поцелуй влюбленной девушки. Не поцелуй только-только открывающей для себя подлинную чувственность юной женщины.
Это был настоящий женский поцелуй. Которым она целует своего мужчину, провожая его на какое-то важное дело. Говорящий: «Все будет хорошо, ты со всем справишься, я тебя жду». И Левка сдался окончательно. И разжал руки.
На прощание Дина вырвала из блокнота листок, быстро начеркала на нем что-то, подошла и засунула его в вырез платья.
— Всегда мечтала запустить руку тебе в декольте, — хихикнула она. Увернулась от его рук. А потом обняла сама крепко.
Шепнула на ухо. — Спой им на бис так, чтобы они все там умерли от восторга.
Стукнула дверь. В комнате остались только мужчина в чёрном с пайетками платье, аромат духов его любимой женщины и недопитый ими чай в чайнике.
Прекраснейший натюрморт, если знать, что с ним делать.
Лев Кузьменко знал.
Сунул руку в вырез платья, вытащил записку. Прочел. Улыбнулся. Через голову стянул таки треснувшее по шву платье, снял все остальное лишнее, натянул джинсы, вытер влажной салфеткой остатки грима с лица, сел на диван и с наслаждением допил остывший чай из носика чайника.
В дверь робко стукнули.
— Лев Аркадьевич? — раздался вопросительный голос Кулика из-за двери.
— Десять минут.
***
«Каракатица» сошла с ума. Свист, скандирование, вопли. Дополнительно нанятые на этот вечер сотрудники для обеспечения безопасности под командованием Гаврилова заняли позиции вокруг сцены, но публику это не смущало. Топот и гвалт нарастал. А сцена стояла пустая.
