– Мадам Раймонд никогда не дала бы мой номер своей уборщице!
Слово «уборщица» он просто выплюнул – и почувствовал, что к нему вернулось немного уверенности. Ему нужно было лишь уяснить для себя, что Лафонд действительно была никем другим, кроме как домработницей – ничем не примечательной личностью, и уж ни в коей мере не интеллектуалом. К тому же он, безусловно, не назвал бы ее и симпатичной: на его вкус, у нее были слишком толстые бедра и довольно круглое лицо. Она была совершенно не его типом.
– Но она дала мне этот номер, – настаивала Моник.
Откуда он у нее на самом деле? Было два варианта: либо она время от времени рылась в ящиках Камиллы, обнаружила там номер и теперь не хотела в этом признаваться, потому что ей было неловко, – либо существовал некий источник информации, который она пыталась покрыть. Но кто, черт побери, мог это быть? У Камиллы не было хороших знакомых или друзей. А даже если б и были – какой смысл ей давать кому-то его телефон?
На протяжении второй половины дня он еще несколько раз спрашивал Моник о своем номере, но она по-прежнему придерживалась этой своей совершенно неправдоподобной версии, и он заметил, что постепенно начал злиться.
Если б она еще искусно врала, это было бы другое дело, а так ее ответы стали просто оскорблением его интеллекта, и ее упорство делало его агрессивным. И это было хорошо. Он убивал людей, но ни в коем случае не был способен убить просто так, первого встречного. Его жертвы заслуживали этого, была даже острая необходимость уничтожить их, потому что именно из-за них мир становился все хуже, все холоднее и невыносимее.
Моник не относилась к этим бесполезным созданиям – во всяком случае, он ничего подобного о ней не знал. Но она вмешалась в его дела, а теперь пыталась сделать из него дурачка, и если она еще немного продолжит в том духе, он придет к заключению, что ее тоже следует наказать. Это намного облегчит его положение.
В какой-то момент – Моник все еще сидела, скорчившись, на диване, а он все еще стоял перед ней, большой и грозный – он сказал:
– Я буду тебя бить.
Я буду долго тебя бить, пока ты не скажешь правду.
Лафонд нервно заморгала, а затем пугливым голосом спросила, можно ли ей сходить в туалет.
– Нет, – ответил он и удовлетворенно отметил, что она стала еще на несколько оттенков бледнее. Вот это было настоящей пыткой, причем такой, которая с каждой минутой, с каждым часом, становилась мучительней, и при этом ему ничего не нужно было делать.
