Тот взял с кровати в руки мой же «ПБ», или не мой, но «ПБ». Сука.
Затем медленно убрал пистолет в кобуру на бедре. Покопавшись в карманах, достал небольшой цифровой фотоаппарат и принялся выбирать место, куда его пристроить, я же лихорадочно просчитывал свои варианты. И все они не внушали оптимизма от слова «совсем». Бородач же тихонько насвистывал какую-то незнакомую мелодию, выбирая лучший ракурс.
Вот что делать?
И что я могу?
Упасть на стуле?
А какой в этом смысл?
У него пистолет и, возможно, не один, нож и, скорее всего, автомат.
Ножки же стула вряд ли от такого финта подломятся, да и стоял он практически вплотную к стене. Завалиться на бок? И опять те еще варианты… Должен, должен быть выход!
Его не могло не быть, главное, не сдаваться.
* * *Грязная клетка, рядом во второй находился соотечественник – Серега Махров. Как он сюда угодил и чем не понравился новой власти, неизвестно.
А на наших глазах разделывали, будто на конвейере, людей. Белых и черных. Боялся Серега до жути, не меньше меня. И твердил, твердил одну и ту же мантру, повторял ее раз за разом:
– Никогда, слышишь, никогда не верь, что умрешь! Пусть твою голову уже затолкали в петлю! Не верь! Не верь им, не верь себе! Ты будешь жить, ты… Ты вечен! Никому никогда не верь! Борись, дерись за свою жизнь.
До конца, до последнего вздоха, – шептал и шептал он яростно, а этот блеск в глазах…
Он стискивал прутья клетки. И говорил, говорил, говорил, сука!
– Баба продаст и предаст, с детьми так же. Но сам-то себя не продавай. Не продавай! Не хорони! Ты понял?! У тебя есть только ты!.
. Держись, брат. Борись. Не верь. Не верь…
Первые сутки хотелось его убить, на вторые уже повторял за ним. Про себя. И так же стискивал кулаки. Сжимал их и верил. И когда Серегу, будто свинью, разделывал вполне интеллигентного вида негр в очках с золотой оправой, тот твердил, говорил, вопил, орал одно:
– Смерти нет… Не верь!
Иногда все переходило в дикие, отчаянные, почти звериные вопли: «Не верь!»
Затем его, бешено вращающего одним глазом, второй вырезали и кинули в ведро с парашей, потащили к канаве.
Сторонники новой власти думали, что все у них пройдет по плану – с гиканьем и обезьяньими ужимками постреляют по живой мишени вволю. Расслабились. И этот худой коротышка – метр с кепкой, шкет, напрыгнул на здоровенную двухметровую образину. Как-то ее повалил, оказался сверху. Кусался и рычал по-звериному, а затем бил прижженной культей, разбрызгивая в стороны свою же кровь, мешая ее с вполне красной африканца.
