Ты прекрасно знаешь ответ, иначе бы ноги твоей тут не было, — я устало отмахиваюсь и все-таки наливаю себе чаю. Во рту пересохло от волнения, еще немного и начну сипеть, как полузадушенный петух, — Но, если хочешь, можешь пофантазировать на тему того, что будучи в браке с тобой, я кувыркалась еще с десятком других мужиков, и кто-то из них напоследок оставил подарочек.
— Значит, все-таки мой.
Не отвечаю. В голове слишком сильно гремит, чтобы удержать голос на одной ноте, а показывать свое волнение – это все равно, что показывать зверю свой страх.
Все, на что меня хватает, это еще на одно неопределенное движение плечами.
— Интересно, — хмыкает он и усаживается за стол.
Кофе я больше не предлагаю, приступ вежливости прошел. Сейчас меня никто и ничто на свете не заставит подойти ближе к этому мужчине. Я достаточно его изучила за годы нашего вымученного брака, чтобы по отблеску светлых глаз понять, что за равнодушным фасадом его бомбит.
— Что именно? — смотрю поверх кружки с чаем, будто прячусь за ней.
Это выходит неосознанно, просто мне очень не хватает какой-нибудь разделительной полосы между нами и желательно под напряжением, чтобы при любой попытке прорваться откидывало метров на сто.
У него много вопросов, но он не торопится их задавать. Рассматривает меня, и в основном взгляд фокусируется на животе, обтянутом вязаным платьем.
Конечно, я нервничаю и, конечно, ребенок это чувствует. Сначала осторожно шевелится, как бы намекая, что есть вещи поважнее светло-голубых недовольных глаз бывшего муженька, а потом начинает брыкаться.
По животу то проходит мягкая волна, то резко возникает и опадает бугор сбоку.
Кирилл от удивления аж брови поднимает:
— Он шевелится?
Бедолага хорошо разбирается в бизнесе, но ни черта не смыслит в беременности. Это почти смешно.
— Давно. Примерно с четырёх месяцев.
Снова волна по животу. И снова напряженный мужской взгляд за ней, как привязанный.
Вот тут, наверное, как в сопливой мелодраме он должен севшим голосом спросить «можно потрогать», а я вся такая взволнованная и румяная обязана прошептать «да».
И растаять от прикосновения сильной мужской ладони к своему трепетному беззащитному животику. Возможно даже упасть в обморок от избытка чувств.
Стискиваю зубы и отворачиваюсь. Да хер бы там! Путь только попробует свои грабли ко мне протянуть, и я за себя не отвечаю.
— Какой срок?
— Скоро восемь, — цежу, потом нехотя добавляю, — рожать в феврале. Примерно в двадцатых числах.
