Я опять отворачиваюсь к окну и оставшуюся часть пути, сижу, как неподвижная статуя. Скорее бы все это закончилось.
Когда Кир притормаживает возле дома, его мобильник начинает гудеть, оповещая о вызове:
— Папаня твой, — Смолин недовольно цыкает, — иди. Я скоро подойду.
Между ними много деловых связей и есть темы для разговоров. Поэтому я послушно выбираюсь наружу и с ровной прямой спиной иду через. Надо играть роль королевы, и на это уходят все силы.
Через забор меня окликает пожилая соседка:
— Светлана, здравствуйте!
— Здравствуйте, Ольга Викторовна.
Как ваше ничего? — улыбаюсь, пряча за каменным забором свою боль.
— Хорошо. А как вы? Давно вас не видно было. Отдыхали?
— Отдыхала, — смиренно соглашаюсь, не желая вводить ее в курс дела. Сама потом узнает, что я здесь больше не живу.
Машу ей рукой и отворачиваюсь, чтобы достать из сумки ключ и ловлю себя на мысли, что не хочу заходить внутрь. Возможно, я боюсь найти развешанные по люстрам женские трусы, горы оберток от презервативов, а то и голую бабу в спальне, на нашей с ним кровати.
Однако в дому все так же, как и до моего отъезда. Никаких побочных трусов и чужих задниц. Только находиться здесь все равно больно, поэтому, не теряя время, я иду в гардеробную и начинаю собирать барахло.
За этим занятием меня и застает Смолин. Он останавливается в дверях, заправив руки в карманы, подпирает плечом косяк и наблюдает за мной.
— Как там папуля?
— Передает тебе пламенный привет.
Представляю…
— Тебе помочь?
— Не надо. Справлюсь сама.
— Тогда я пока в кабинете, — Кирилл уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь перевести дыхание.
Просто восхитительный в своей жестокости аттракцион.
Мне требуется чуть меньше часа, чтобы сложить все свои вещи. Самое необходимое я беру в сумку с собой, остальное привезет такси.
— Кир! Я все!
Пока я обуваюсь, он появляется рядом.
— Я все собрала. Посигналь, когда тебе будет удобно я пришлю такси за остальным барахлом.
— Без проблем.
— Вот ключи, — звякаю тяжелой связкой.
— Хорошо.
Надо уходить. Все кончено, и я уже тянусь к дверной ручке, но останавливаюсь. Мне очень хочется задать ему один вопрос:
— Кир, — поворачиваюсь к нему, смотрю в ясные глаза, цвета весеннего льда, — скажи, у нас могло сложиться иначе? Был шанс?
Смолин не любит врать, поэтому, как всегда, рубит, не замечая, что делает больно:
— Ни единого. Ты всегда была для меня навязанной обузой.
