Я просто убираю их на полку, чтобы потом закинуть на Ксюхин счет. Сама потратит, когда подрастет. На мороженое.
Нина Ивановна сюсюкает над внучкой, даже слезу пускает и, конечно же, не может удержаться от советов
— Почему она у вас в ползунках? Надо пеленать, а то ноги будут кривые.
О, боже…
В этот момент даже Смолин закатывает глаза.
— От памперсов преет кожа. Надо марлю купить и сделать натуральные подгузники. Их прокипятить можно, потом хорошенько прогладить и никаких раздражений, и кожа дышать будет.
Мы переглядываемся с Кириллом, он изображает рука-лицо, а мне почему-то смешно.
У Нины Ивановны столько денег, что она может покупать вагонами самые дорогие подгузники премиального качества, но на подкорке сидит прошлое, когда все бегали с тазами и кипятили марлю. Спорить тут бесполезно. Надо просто кивать, соглашаясь, и делать по-своему.
В принципе все проходит мирно, ровно до того момента, когда в разговор влезает мой дорогой папаня.
— Это все прекрасно. Подгузники, пеленки и прочая несущественная ерунда, — произносит таким тоном, будто не в гости к дочери пришел, а на собрание по поводу раздачи люлей подчиненным, — лучше скажите, как будете решать вопрос с тем, что ребенок рожден не в браке.
Все замолкают, и градус напряжения мгновенно подскакивает.
— Ген, — с натянутой улыбкой произносит мама Кирилла, — дети взрослые, сами разберутся…
— Вижу, как они разбирается, — папаня переходит границы и либо не понимает этого, либо просто убежден, что ему все можно, и что обязаны терпеть, — девчонка-то незаконнорожденная.
Что люди об этом скажут, вы подумали?
Нина Ивановна охает, ее муж ворчит:
— Жень, не начинай.
А у меня падает забрало. Я готова любого загрызть за Ксюху, и плевать на последствия.
Только сказать я ничего не успеваю – Смолинская ладонь сжимает плечо. Он сдержано улыбается мне, хотя в глазах лютует бездна:
— Укладывай ее. Я сам разберусь.
Ксюха чувствует всеобщее напряжение и начинает кукситься, отвлекая меня от назревающего скандала. Я беру ее на руки, прижимаю к себе и демонстративно отхожу к окну.
Спина неестественно прямая, будто мне загнали кол вместо позвоночника, едва дышится, и демоны в любой момент готовы вырваться на волю, но я старательно держу их в узде. Покачиваю ребенка, улыбаюсь, что-то ласково ей шепчу и целую в нос.
Хватит с меня гостей. Я была бы не против, чтобы кто-нибудь тактично намекнул, что они засиделись и им пора по своим суперважным делам.
— На выход, — приказывает Смолин, — прямо сейчас.
