Одета в спортивные брючки и терракотовую футболку, которые мы покупали вместе. Похоже, что фотограф, не выдавая себя, неотступно следовал за ней по воинской части. Вот Ирэн стоит рядом с рослым солдатом, лицо которого закрыто маской. Вот она идет по спортивному городку… Выходит из дверей штаба… Стоит напротив щита с нарисованным солдатом и надписью: «Военнослужащий обязан строго соблюдать правила ношения военной формы!» Сидит на скамейке и курит…
Я кинул фотографии на стол и прикрыл глаза. Федька вдруг резким движением направил свет настольной лампы мне в лицо.
Вот теперь обстановка соответствует стандартам: убогое служебное помещение, настольная лампа, слепящая глаза, и следователь. Классика!
– Ты ничего не хочешь мне сказать? – жестко спросил Федька.
– А что я должен тебе сказать? – ответил я и пожал плечами. – Разве что «наливай»!
– Тебе знакома эта женщина?
– В некоторой мере, – произнес я. – Послушай, а лампочку обязательно в глаза направлять?
– Что значит «в некоторой мере»? – не отреагировав на мое замечание, спросил Федька.
– Она наступила мне каблуком на ногу в автобусе, так мы и познакомились.
– Тебя много раз видели вместе с ней в городе!
– А я разве отрицаю это? Но что случилось? Чего ты так всполошился? Ходить с бабой по городу – это теперь считается чем-то предосудительным?
– Эту бабу, – чеканя каждое слово, выразительно произнес Федька, – несколько раз видели здесь, в части. Что она здесь делала? Кто ее сюда впустил?
То, что говорил сейчас Федька, не было для меня ошеломляющим открытием, но изображать его мне не хотелось.
Встреча с Мухиной заставила меня иначе взглянуть на Ирэн. Вопреки моему представлению, Ирэн оказалась темной лошадкой, тонущей в серьезном компромате. И все-таки я отказывался делать какие-либо выводы, хотя факты атаковали меня, словно туча комаров в летний вечер на берегу пруда. Теперь с другой стороны стал давить Федька. Это было похоже на инквизицию, которая заставляла старого и морально униженного Галилея признать свои ошибки. Он упирался, вся его плоть противилась псевдонаучным догмам, и все же он был слабее своих мучителей и вынужден был кивать головой.
Так и я. Федька заставлял меня признаться, что я, как олух, якшался с хитрой бестией, связанной с опасным преступником. Я прикидывался дурачком. Он это видел и злился.
– То, что ее видели в части, еще не говорит о том, что она преступница, – заметил я.
– А о чем это еще говорит? – выдавил он из себя, склонившись надо мной.
Я пожал плечами.
– Не знаю.
