– Я не могу поверить, что живу на земле всего тридцать пять лет… А ты как? Ты хоть раз чувствовал себя глубоким стариком?.. Не знаешь. Значит, не чувствовал. Это трудно передать словами… Не ждешь чуда, понимаешь? Наша жизнь – это пустышки, свернутые из фантиков. Старость начинается тогда, когда перестаешь их разворачивать, ибо твердо знаешь, что там нет ничего. А молодые в меру своих сил дерутся за эти пустышки, тянутся к ним, жертвуют ради них многим. Схватил, развернул, выбросил. Схватил, развернул, выбросил… Все ждут чего-то – необычного и светлого.
Кто-то делает это тайком. Кто-то с тупым усердием. Но все – до самой старости… Чего сидишь?
– Тебя слушаю.
– Не надо слушать, бери нож и нарезай… Даже сало приходится тайком есть…
– Почему тайком?
Федька долго не отвечал на этот вопрос. Он тупо смотрел на дно кружки, будто там происходил какой-то важный химический процесс.
– Что ты говоришь? – спросил он, наконец, подняв голову.
– Почему тебе приходится есть сало тайком?
– А я разве сказал, что ем его тайком?
– Да.
Федька усмехнулся, покрутил головой и почесал макушку.
– Думаю об одном, говорю другое. Это и есть усталость, старина.
Мы соединили кружки и выпили. Более гадкой водки я давно не пил. Она встала в горле колом, и я едва продышался.
– Что это? – сиплым голосом спросил я, набивая рот салом с хлебом.
– Спирт, – ответил Федька. – У ракетчиков всегда полно хорошего спирта… Давай еще по одной!
Он снова плеснул мне в кружку.
– Я все-таки рад видеть тебя, – признался Федька, – рад, что ты жив, несмотря на то что свалился с неба, словно тунгусский метеорит… Давай за нас, старина, за наше общее дело!
Мы опять тюкнулись кружками.
Я залпом вылил спирт в рот, но тотчас вернул его обратно в кружку. Этого фокуса Федька, по-моему, не заметил.
– Жизнь – страшная, страшная штука… – бормотал он, неуверенной рукой нарезая сало. – Одна надежда: поставить точку… Ты не думай ни о чем, ты знай работай челюстями… И пей! Давай еще выпьем! Давай за нас, за Афган…
Он снова налил мне в кружку спирта.
Я заметил, что сам он не пьет и с каждой минутой становится все более нервным и суетливым, словно его атаковали полчища муравьев, и они лезут ему под брюки и куртку, и Федьке приходится незаметно давить их на себе. Он явно хотел накачать меня своим адским пойлом до бессмысленного состояния. Улучив момент, когда Федька повернулся к окну, отдернул штору и посмотрел во двор, я выплеснул содержимое своей кружки в кашпо с засохшим кактусом.
