— Я, знаешь, чего не пойму, — неожиданно сказал он. — Почему ты?
— Что? — очнулась Аврора.
К своему стыду, всё это время она его разглядывала. Демьян надел лишь мягкие трикотажные шорты до колен. Всё остальное: красивую гладкую грудь, рельеф плеч, кубики пресса, полоску волос от пупка вниз к стягивающему узкие бёдра шнурку, упругую задницу Аврора жадно ощупывала глазами, откровенно наслаждаясь. А потом догадалась:
— Так ты знал? Всё это время знал?!
— Да, — развёл руками Демьян.
Эстетически безупречными руками. Микеланджело с его Моисеем и словно проступающими под мрамором венами отдыхает. — Не знал, что это секрет.
— Нет, конечно. Какой уж тут секрет. Но я думала…
Она посмотрела на Демьяна, словно первый раз увидела.
Он развалился рядом на диване и выглядел как человек, которому всё равно. Которому, должно быть, всё равно, а выходило, что нет.
Зашипела открытая банка пива.
— Один умный мужик как-то сказал: «Подлинное сострадание заключается в том, чтобы вовсе не касаться больного места человека, когда он страдает», — сказал Демьян.
«Это «Отверженные» Виктор Гюго», — подумала Аврора, но перебивать не стала. Поразительно, что она тоже совсем недавно прочитала эту цитату.
— Ты не хотела, чтобы я знал, и я не знал. Я прекрасно понимаю, почему ты этого не хотела, — он отхлебнул, положил на журнальный столик ноги, скрестил.
«У него даже ступни красивые», — поймала себя на очередной плотоядной мысли Аврора.
Она часто говорила Романовскому: глядя на потолок Сикстинской капеллы, рассматривая картины в галерее Уффици, млея перед скульптурой Каина Эдварда Роско Маллинса в ботаническом саду Глазго, что искусство — это про секс. Все эти обнажённые тела, совершенные формы, чувственные изгибы, напряжённые мышцы. Оргазм где-то рядом. Романовский, смеясь, возражал, что она им испорчена, имея в виду и себя, и искусство.
К счастью, Демьян не мог прочитать её мысли.
— Однажды много лет назад, у меня сгорел ресторан, — сказал он. — Самый первый. Самый любимый. В который я вложил всё: деньги, силы, душу, воплотил самые сокровенные мечты. Я открыл его в небольшом городке, где вырос. И когда он сгорел, проработав чуть больше двух лет, меня больше убивало не то, что я всё потерял, не то, что придётся начинать сначала, а бесконечные «жаль», «как жаль», «держись, мужик, нам так жаль».
