— Кроме вас мне никто не нужен, — цедит по слогам, — и единственное чего я хочу — вернуть все, как было.
— Смеешься? Как было? Ты сам это «было» растоптал и утопил в грязи.
— Знаю, — едва слышно"
"— Раз знаешь, то зачем мучаешь? Заново вскрываешь раны, заставляя переживать это снова и снова?
Миша мрачнеет на глазах:
— Ты никогда меня не простишь? Да? Что бы я не сделал? Как бы не пытался…
— Да что ты делаешь? — фыркаю, вкладывая все свое пренебрежение, — только глаза мозолишь, да жить нормально мешаешь.
Он замолкает.
Тяжело сглатывает и отступает, убирая от меня руки. Тут же становится холодно, и предательская дрожь проходит вдоль позвоночника.
Мы смотрим друг на друга. Убивая взглядами, разрушая, причиняя боль. Черная бездна между нами ширится и ликует, упиваясь своей победой.
Краев подносит кулак к губам, медленно в него выдыхает, словно собираясь силами, потом начинает говорить, и в его голосе нет ни единой искры:
— Я люблю тебя, и чертовски сожалею о том, что натворил. Но как бы я не был виноват перед тобой, Артема отобрать не позволю.
Если не сможем договориться сами, придется решать через суд.
— Ты угрожаешь мне? — я аж поперхнулась.
— Нет. Просто хочу, чтобы ты поняла — в жизни сына я буду участвовать, хочешь ты того или нет. Наши с тобой проблемы — только наши. Он ни в чем не виноват, поэтому не пытайся использовать его как рычаг, или способ меня наказать. Я уже наказан тем, что потерял тебя. Дня не проходит, чтобы я об этом не думал и не корил себя. Но если тебе так невыносимо рядом со мной — я смирюсь и больше не буду беспокоить, искать встреч или мешать твоим новым отношениям, — горько поджимает губы, замолкая на одно мгновение, которое кажется бесконечным, — но от него не откажусь.
Никогда. Просто знай это.
— Проваливай отсюда, — шиплю, толкаю его в грудь, — уходи! Оставь меня в покое!
— Как скажешь, Злат, — Краев разворачивается и покорно выходит в коридор, а я задыхаюсь.
Кажется, сейчас в груди все растрескается и разорвется. Больно!
Я цепляюсь за столешницу и, низко склонив голову, пытаюсь продышаться, слушая как он обувается в прихожей, как плавно жужжит молния на пуховике.
— Закрой за мной.
Глухой, безжизненный голос вызывает у меня судороги. Выдыхаю, закрываю глаза, пытаясь совладать со своими ощущениями. Ничего не понимаю, все в белом тумане, звенит, вращается, бьется острой игрой в виски.
Иду следом за Краевым, а ноги как ходули — непослушные колени, то подгибаются, то прямые как спички.
