— Извини, мама не хочет, чтобы я с тобой разговаривала. Приличные девушки не общаются с рабочими. Она сказала, еще повезло, что меня не изнасиловали.
— Но я и не…
— Мы из разных социальных слоев, ты же понимаешь. Мы не можем быть друзьями, и точка.
— Я понимаю.
— Сегодня в десять часов вечера на кладбище?
— Что?
— Встретимся сегодня в десять часов на кладбище? — повторила она с преувеличенным терпением.
— Но ведь ваша мама сказала…
— Кто же слушает маму!
Она повернулась, чтобы убежать, но вдруг остановилась.
— А как тебя зовут?
— Ну… Мимо.
— А меня — Виола.
Я как сомнамбула вернулся к тележке, забрался на нее сзади и всю дорогу не открывал рта. Даже Альберто заметил мое замешательство.
— Что с тобой стряслось? — спросил он нерешительно.
— Ничего.
Но со мной все же что-то случилось, и ее имя крутилось в голове, как одна из тех мелодий, что пели старики после лишнего стаканчика вина и от которых глаза у них молодели и горели, как в двадцать лет.
Виола. Виола. Виола.
В тот вечер, лежа в постели при свете переносной керосиновой лампы, я писал маме.
Я писал ей каждый день, рассказывал о своей жизни. А потом сжигал письмо. Я отправлял только одно письмо в месяц. Я не хотел волновать маму, начинавшую каждое послание словами: «Мой мальчик, ты уже большой!» Она и так все время переживала, как я живу, есть ли деньги, сыт ли. Все ее письма были написаны разным почерком. Моя мать, как и отец, была неграмотной и обращалась за помощью к другим.
По последним сведениям, она уехала из Савойи на север Франции и там устроилась на ферму.
Хозяева добрые. Скоро я смогу отдохнуть от работы. Я отвечал: дядя обращается со мной хорошо, я откладываю деньги на твой приезд. Мы из любви лгали друг другу."
"На деревенской колокольне пробило полдесятого. Я не знал, что делать с приглашением Виолы, поскольку до того меня ни разу никуда не приглашали, тем более на кладбище. Я мог бы попросить мудрого совета у Абзаца, но тот смылся, как только мы вернулись домой. Я подозревал, что он отправился дразнить дочку Джордано, несмотря на риск.
В тележке он тоже выглядел как-то мечтательно, а в Пьетра-д’Альба поводов для мечтаний не было. Так что я пошел из вежливости, по дороге обсуждая с самим собой, продолжать ли мне путь или вернуться, и когда уже совсем решил, что не стоит опять тревожить мертвецов, из тьмы показались открытые ворота кладбища. Снова зазвонил большой деревенский колокол. И в тот же миг из леса вынырнула Виола, но там не было никакого прохода.
