Как съездили? – пытаюсь выровнять дыхание и говорить спокойно, но все равно волнуюсь. И из-за Ника, и из-за Роксаны, с которой мы заново сближаемся очень не спеша.
– Отлично, ночевали в крутом отеле с роскошным шведским столом и на завтраке с мамой так налегли на дегустацию бесплатного игристого, что проспали потом всю дорогу домой. Короче… – Она улыбается мне немного грустно. – Весело было.
– А Миша как?
– О… он в ЧС, – кивает Роксана, будто так и должно было случиться. – Была у Аполлонова? – как бы между прочим интересуется она, хотя я вижу, как краснеют ее щеки.
Ей пока тоже немного неловко со мной, особенно когда третий в нашем диалоге – Андрей, который для нее еще и Григорьевич.
– Да, – ощущая, как начинает пылать лицо, киваю я. Если с ней так сложно, как мне говорить с Ником? – И… я все расскажу. Позже.
Я вижу, как у подруги загораются глаза. Даже если ей и неловко, все равно безумно интересно, и это меня очень радует."
"– Когда будешь готова, – добавляет она с пониманием, и я едва удерживаюсь, чтобы не расцеловать ее.
Но забываю о порыве, когда Роксана с опаской смотрит в сторону шторки, закрывающей рабочее место Ника.
– А ты про Мишу, ладно? – оттягивая момент икс, говорю я. – Все обсудим.
– Хорошо.
– Когда будешь готова, – добавляю я, чтобы еще пару секунд не идти к Голицыну.
– Он у себя, – спокойно сообщает Роксана и уходит убирать рабочее место.
Все, дороги назад нет.
Я тяжело вздыхаю, шагаю вперед и… нахожу Голицына сидящим на свободной кушетке с низко опущенной головой.
Ну прямо скульптура великой скорби, хотя… выглядит он и впрямь печальным. Я даже злюсь, что он не дурачится – это бы сильно облегчило дело.
– Ну как? Помирились с подругой? – спрашивает он, скосив на меня грустные глаза.
Опять все слышал. Шпион.
– Да вроде бы… не знаю. Сложно, но все будет хорошо.
– Хочешь трахну ее, чтобы успокоилась? – Едкая ухмылка не меняет грустных глаз, из-за чего мне становится только хуже.
– Не хочу.
– Ревнуешь меня?
– Нет, – с выдохом признаюсь я, после чего Ник отводит взгляд.
– Ей это не нужно. Будет только больнее.
– Ну, всем мила не будешь, Санта-Анна.
То, что он снова называет меня святошей, дает призрачную надежду на то, что все может быть как раньше: с нашей мнимой дружбой, острыми перепалками, но без душераздирающей грусти в его взгляде.
– Знаю, но стараюсь не усугублять.
Я сажусь рядом с Ником на кушетку и не успеваю открыть рот, как он встает с места, будто находиться рядом со мной ему невыносимо.
