Аполлонов-старший пробегает мимо, чтобы встретить какую-то важную шишку, и не замечает меня. Пожалуй, это к лучшему. Андрей широким шагом мчится в сторону бухгалтерии с таким видом, будто там разверзлась дыра, из которой наружу рвется адское пламя, что сжирает теперь одну зарплатную ведомость за другой. А Голицын вбегает в лифт, где уже стою я, за секунду до того, как съезжаются створки. Его глаза округляются, но я быстро и много раз жму кнопку закрытия дверей, чтобы не сбежал от меня, а то этот детский сад уже напрягает.
– Как татуировка заживает? – выдохнув и опустив приветствие, спрашивает он от неизбежности. Еще и говорит таким небрежным тоном, будто ему плевать.
– Отлично.
– Мазью мажешь?
– Мажу. Какого хрена происходит? – Резко поворачиваюсь к Голицыну, когда понимаю, что он и дальше будет делать вид, будто ничего не случилось. У меня всего пара секунд: ему ехать на второй этаж, мне на третий.
Ник снова тяжело вздыхает, а затем жмет аварийную кнопку и останавливает лифт. Разворачивается ко мне всем корпусом, скрещивает руки на груди.
Я повторяю его позу и вздергиваю подбородок. Кажется, будто мы из враждующих группировок, так что должны скрываться вот так, в лифте. Тони и Мария[14] в российских реалиях.
– Я тебя не обманывала, – говорю твердо, чтобы поверил, а он молчит, опускает взгляд в пол, переводит в сторону, после кивает мне. Похож на пятиклассника, которого ругают за прогулы. – Ты ведь знал, чего я хочу.
Голицын слушает, откидывает голову и пялится на люминесцентные лампы под потолком.
– Ты учил меня общаться, выходить из кладовки, быть талантливой сучкой и…
– Ты ей стала, молодец. Иди трахайся с Иванушкой.
– Да при чем здесь он? – повышаю голос, выйдя из себя. – Я сейчас говорю с тобой! И говорю о том, что ты мне нравился! А большего я и не обещала. Да вообще ничего не обещала. Какого черта ты обижаешься, если сам трахался, как ты выражаешься, за стенкой с другой? – Ник кривит губы, словно я произношу что-то неприятное, но все же послушно кивает.
– И ты можешь мне что-то на это сказать? Желательно что-нибудь конструктивное.
Голицын смотрит мне в глаза и будто бы ищет, до чего докопаться, а потом спрашивает очень тихо и спокойно:"
"– Значит, я для тебя просто секс-тренажер? И если Иванушка поманит, забудешь обо мне? Перестанешь целовать? Ром со мной пить? Грудь показывать? Предупредишь в письменной форме, чтобы больше языком тебе в рот не лез?
Очень взрослый разговор.
