Держала она себя чуточку вульгарно, во всяком случае, не выглядела матерью пятерых детей. Пожалуй, ей не было и тридцати.
— Пятеро, — повторил он. — Много хлопот с ними?
— Сейчас налево, — сказала она. — Надо выехать на Саут-Ламбет-роуд.
Они проехали в сторону набережной Альберта, а когда угодили в пробку возле вокзала Вокс-холл, она показала ему проезд через лабиринт переулков, и он в конце концов вывел их к блочному дому-башне, где жила ее семья. К двадцатиэтажному, из стали и бетона, без всяких украшений, окруженному тоже сталью и бетоном.
Из колористической гаммы в нем доминировал цвет ржавого чугуна и желтовато-бежевый.
Лифт, в котором они поднимались, пропах мокрыми пеленками. Задняя стенка была оклеена объявлениями о собраниях жильцов, телефонами организации по борьбе с преступностью и кризисных горячих линий на любые темы, от изнасилования до СПИДа. На боковых стенках висели потрескавшиеся зеркала. Двери казались змеиным гнездом из неразборчивых граффити, среди которых выделялись написанные красным слова «Гектор сосет член».
Пока они поднимались, Шейла стряхнула зонтик, сложила, убрала в карман, сняла с головы шарф и взбила прическу, так что она приобрела некоторое сходство со слегка поникшим петушиным гребнем.
Наконец, двери лифта раздвинулись, и Шейла, сказав «сюда», повела его по узкому коридору в заднюю часть здания. С каждой стороны шли двери с номерами. За ними играла музыка, бормотал телевизор, звучали голоса. Кричала женщина «Билли, отпусти!», плакал ребенок
Из квартиры Шейлы раздался детский крик: «Нет! Не буду! Ты не заставишь меня!» — а за ним грохот барабана, причем барабанщик не отличался талантом.
Шейла открыла ключом дверь, распахнула ее и крикнула:
— Ну-ка, мальчики, кто поцелует мамочку?
Ее мгновенно окружили трое маленьких мальчиков, они сгорали от нетерпения выполнить просьбу матери, и старались перекричать друг друга.
— Филипп говорит, у нас есть мозг, а у нас его нет, правда, мамочка?
— Он заставил Линуса съесть на завтрак куриный бульон!
— Гермес надел мои носки и не хочет их отдавать, а Филипп говорит…
— Где же он, Джино? — спросила Шейла.
— Филипп! Иди к своей мамочке.
Стройный и смуглый мальчик лет двенадцати показался в дверях кухни с деревянной ложкой в одной руке и кастрюлей в другой.
— Делаю пюре, — сказал он. — Всегда эта противная картошка разваривается. Опять я прозевал.
— Ты сначала поцелуй свою мамочку.
— Ай, ладно.
— Нет, не ладно. — Шейла показала на свою щеку. Филипп подошел и нехотя чмокнул.
