– Это не те слова, Саймон!
– Это именно те слова!
Он скинул ноги со стола, кресло опустилось со стуком на все четыре ножки. Дафна вздрогнула, щеки ее слегка побледнели.
– Как ты думаешь, – продолжил он, – отчего я так упорно избегал брака? Первопричину ты уже знаешь. Но, кроме того, не хотел… не мог позволить себе жениться и… лишить свою жену возможности иметь детей.
– Ты думал не о будущей жене, – возразила Дафна. – Ты думал только о себе.
– Возможно, – согласился он. – Но когда моей вероятной женой должна была стать ты, все для меня изменилось.
– По всей видимости, нет.
Он пожал плечами.
– Ты не права. И сама знаешь это. Я никогда не хотел обмануть… причинить боль… в чем-то задеть тебя… был до конца искренен.
– Сейчас ты причиняешь мне боль, – тихо проговорила она.
– Если помнишь, Дафна, – произнес он, – я не соглашался сделать тебе предложение, даже когда твой брат так категорически, если не сказать больше, настаивал. Под страхом смерти… Прости, что напоминаю об этом.
Дафна ничего не возразила. Она знала – они оба знали, – что на той лужайке, где должна была состояться дуэль, он мог бы погибнуть. И что бы ни думала она о нем сейчас, как бы ни осуждала, даже, быть может, презирала за испепеляющую ненависть, от которой он не может и не хочет избавиться, она хорошо знала: Саймон никогда – при тех обстоятельствах – не поднял бы пистолет против ее брата. Никогда бы не выстрелил в него.
А Энтони, оскорбленный до глубины души за сестру, никуда бы не целился, кроме как прямо в сердце Саймона.
– Я сделал это… – снова заговорил Саймон. – Решился умереть, так как знал, что не смогу стать для тебя хорошим мужем. Отцом твоих детей. Ведь я не раз слышал от тебя… ты не скрывала… что хочешь иметь детей, за что, естественно, я не смел тебя порицать. Особенно когда узнал твою семью…
– Ты тоже можешь иметь семью, Саймон.
Словно не слыша ее, он продолжил:
– Даже в те минуты, когда ты помешала начать дуэль и благородно предложила себя в жены, я предупреждал: детей у меня не будет…
В ней снова проснулся былой гнев.
– Ты говорил, что не можешь их иметь. Но оказалось, просто не хочешь. Это совсем разные вещи!
– Нет, – холодно возразил он. – Для меня не разные. Так или иначе, я не могу. Моей душе претит это. Я уже говорил сто раз.
– Я помню, – упавшим голосом подтвердила она.
Ей, она сознавала, было уже совершенно нечего ему возразить. Исчерпаны все слова, все доводы.
