– Да, Николай Петрович служил у большевиков, охранял дом, где нас содержали. Но вы должны поклясться мне, что с его головы не упадет ни один волос! Свою службу большевикам он с лихвой искупил своими дальнейшими поступками!
– Давай, кавалер, рассказывай, – велел Болдырев.
Николай встал, одернул пиджак и, вздохнув, рассказал, как и почему он попал в Отряд особого назначения, как осуществлялась охрана дома, как он заступил на пост ночью 17 июля и все, что произошло потом. Без особых подробностей, разумеется.
По ходу повествования ему задавали вопросы, что-то уточняли.
В том числе и Маша, поскольку выяснилось, что о событиях дня 17 июля Николай ей не рассказывал. Впрочем, вопрос она задала всего один. Когда речь пошла о дороге на Коптяки, о свертке на Ганину Яму, Маша вдруг спросила:
– Позвольте, Николай, мы проезжали этот сверток третьего дня, когда ехали из Коптяков в город?
– Проезжали.
– Почему вы не сказали? – Николая обжег вопросительный и одновременно обиженный взгляд Машкиных «блюдец».
– Зачем, Мария Николаевна? Мы торопились, да и не время было. Что бы это изменило-то? Никуда эта треклятая Ганина Яма от вас не денется.
Маша еще несколько секунд смотрела на него, а потом кивнула, демонстрируя свое согласие с его доводами и желание слушать дальше."
"Под конец рассказа Дитерихс, более других знакомый с материалами следствия, сказал, что Николаю придется дать свидетельские показания. О великой княжне он тактично умолчал, но Маша все поняла сама.
– Я тоже готова дать показания следователю, – заявила она, – тем более что запомнила палачей в лицо.
– Как вам будет угодно, Мария Николаевна! – сказал Болдырев.
– И еще, господа, – твердо сказала великая княжна, – я никому не хочу мстить. Наказание должны понести преступники, а не люди, непосредственно не принимавшие участия в убийстве. Я имею в виду солдат охраны, рабочих Сысертского завода и Николая Петровича в частности. Он, как вы догадались, находится в розыске.
– Какой уж тут розыск, – развел руками Болдырев, – его награждать впору!
– Да уж, – согласился с ним Иванов-Ринов, – в былые времена за меньшее графами жаловали.
– Бог даст, пожалуем, – прошептала Маша. – Особо должна отметить, – продолжила она, – других членов семьи Мезенцевых: Екатерину, присутствующую здесь, и Пелагею Кузьминичну, мать Николая, трогательно и самоотверженно ухаживавших за мной.
При этих словах Катюха, на которую обратились все взгляды, залилась краской и потупилась.
