— Ты всегда был придурком, обернутым этикетку в хорошего парня, Дэниел. Ты мог очаровывать всех, но я видела в тебе уродство. Я видела парня, который был настолько отвратителен сам себе, что сделал своей миссией заставить всех полюбить его. Проблемы с отцом, не так ли? Я увидела тебя в тот день, когда нам было по двенадцать. Ты стал свидетелем того, как твой отец с женщиной, которая не была твоей матерью, вышел из ресторана, а потом тебя вырвало. Вот почему ты с тех пор ненавидишь песто и пармезан. Почему ты почти ничего не ешь, почему ты разборчивее королевских особ и такой же сноб.
Твои детские мечты об отце были разрушены, и ты решил вырасти в его худшую версию. Ты вырос в картонную имитацию человека. Мне жаль тебя, мне действительно, определенно жаль… — ядовитые слова обрываются, когда он резко встает, сокращает расстояние между нами и хватает меня за руку, а затем швыряет об стену.
И это полноценный удар.
Из горла вырывается крик, когда я ударяюсь спиной о стену, а он стоит передо мной, как дикарь.
Он дышит так резко, что его рубашка чуть не рвется от резкого дыхания.
Всего сантиметр отделяет мою грудь от его тяжелой груди. Если я сделаю глубокий вдох, то смогу не только почувствовать его запах, но и стать с ним единым целым.
Каким бы заманчивым ни был этот вариант, выражение его лица таковым не является. Впервые с той «ночи» он не собран и не деловит в своей холодности.
Что-то растопило его лед. Гнев, возможно, или ярость — черная ярость.
— Как ты смеешь говорить, что жалеешь меня, когда это ты жалкая? Ты пришла умолять о работе в качестве моей помощницы.
На работу, где я смогу съесть твою жизнь на завтрак, а остатки выбросить собакам. Ты больше не в своей неприкасаемой башне, Николь. Ты больше не принцесса и не чертова фальшивая богиня, так что не притворяйся, что корона сидит на твоей проклятой голове.
— Может, тебе стоит перестать притворяться, что мир вращается вокруг тебя.
— Я никогда не притворялся. Мой собственный мир действительно вращается вокруг меня, а ты в нем всего лишь помеха.
Которую я раздавлю, прежде чем она станет проблемой.
Я пытаюсь притвориться, что его слова не только что разрезали меня, не скользнули в мою рану и не разрушили ее инфицированные швы. Я пытаюсь сделать вид, что на меня не влияют ни его слова, ни его обвинения, ни его… присутствие, которое охватывает меня тисками.
— Я не должна была давать тебе свои леденцы, — тихо, неубедительно шепчу я.
