Ее слова обрываются, когда я опускаю голову и слизываю ее слезы. Я пробую на вкус соленый вкус и ее страдания, страх и тревогу. Я беру все, мой язык лижет ее горячие щеки, затем нос, подбородок, и заканчиваю ее губами.
Мои губы касаются ее губ, и я облизываю их, покусываю, наслаждаясь каждой ее дрожью, трепетом и слабыми стонами, а затем погружаю свой язык в ее рот.
Тем же языком, который пробовал на вкус ее слезы, я заставляю ее пить их, питаться ими от меня.
Я крепко сжимаю ее горло, целуя ее сначала медленно, потом жестко и быстро, и так безудержно, что она задыхается напротив.
Она хрипит, хватаясь за воздух, ее пальцы изо всех сил держатся за мой пиджак, и когда я открываю глаза, чтобы посмотреть в ее, они закрыты.
Ее голова откинута назад, и она позволяет мне овладевать ею, мой язык пирует на ее языке, а зубы кусают и щиплют, посылая крошечные искры боли через нее.
Это то, что я делаю, в конце концов. Я мастер боли. Удовольствие не может быть без этого; должен присутствовать баланс между хорошим и плохим.
Красивым и уродливым.
И Анастасия, кажется, не возражает против этого, укусов между облизываниями, покусываний между посасываниями. Если уж на то пошло, она теряется в этом так же глубоко, как и я.
Потребность, которая взрывается в моем паху, безошибочна. Я настолько тверд, что это причиняет боль, такую сильную, что мои брюки не могут сдержать это. Она, должно быть, чувствует мою эрекцию на своем мягком животе, потому что ее глаза широко раскрываются, хотя мой язык играет с ее языком, хотя она все еще вздрагивает, как тогда, когда я слизывал ее слезы.
А то, как она смотрит на меня?
Блядь.
Как будто она хочет, чтобы я повторил все это снова и снова. Она хочет, чтобы я был единственным, кто заставит ее слезы остановиться и слижет их.
Она хочет плакать за меня, чтобы я конфисковал эти слезы и забрал их себе.
И это не то, чего я должен желать или хотеть. Это даже не то, о чем я должен думать.
И все же, глубоко внутри, в темных уголках, которые я десятилетиями пытался подавить, есть часть меня, которая хочет именно этого.
Хуже того, эта часть может хотеть чего-то еще более гнусного. Чего-то, о чем я, вероятно, буду сожалеть, когда все это подойдёт к концу.
Но конец не сегодня. Поэтому я не позволяю себе думать об этом, отстраняясь от ее рта. Ее губы медленно отпускают мои, оставляя след слюны между нами и прилипают к нижней губе.
Я слизываю, высунув язык, убирая всю слюну.
— Нокс...
