Да отвернется от них священная земля… — от перечисления проклятий мне стало нехорошо, дурное предчувствие сдавило горло, однако глаза по-прежнему бежали по бурым строчкам странного цвета. От догадки, что текст написан кровью, затряслись поджилки.
…Хранилище — моя последняя обитель, место моего заточения, станет местом моего воздаяния. Кто бы ты ни был, какой магией ни обладал — каждый проникший сюда — обречен. Если только ты не достойный наследник права Священной земли Элидары и ее благородной крови. Остальные да будут прокляты за нарушение священных сводов.
Такова моя последняя воля."
"Когда закончила читать, буквы задвигались, забурлили, перетекая и меняя цвет, пока не превратились в цветной рисунок. Солидный, темнобородый мужчина, с щитом, на котором красовался грифон, смотрел строго, как живой. Мне почудилось, что у него даже волосы шевельнулись от моего учащенного дыхания. Перепугавшись, я резко выпрямилась и только тогда заметила невероятно ошарашенную мордочку Снежка.
Дружок не сводил с меня преогромных изумленных глазищ.
Не моргал. И не дышал.
— Кажется, мы влипли, — прошептала я, не в силах совладать с охватившей тело дрожью. — В проклятье! Проклятье преданного Олжеста! Это ужасно, да?
Снежок по-прежнему не шевелился. Если только покосился на книгу, потом снова на меня, а потом резко покрутил головой, будто сбрасывая морок.
Тут мне стало совсем страшно. Кот маленький, на него проклятье подействовало быстрее, и вот он уже сходит с ума. А потом и до меня дойдет очередь.
Схватила его и затрясла, причитая:
— Снежок! Снежок! Приходи в себя. Ну-ка! Не поддавайся проклятью!
Переусердствовала. От резкого движения он клацнул зубами, зато взгляд стал осмысленным, правда, все еще заторможенным.
Радуясь, что с другом все хорошо, притянула его к груди, уткнулась носом в пушистую макушку и уловила знакомый запах цветка, того, что рос в кадке в оранжерее.
От сладкого аромата, проникшего в носоглотку, в носу опять засвербело, защекотало.
Помня, что с первым чихом я перенеслась в другой мир, со вторым в подземелье, — я стала бояться чихать.
Предчувствуя очередную пакость от мироздания, зажала и нос, и рот, однако не помогло. Оглушительный чих разнесся по залу, отразился эхом от стен, усилился акустикой и вернулся ко мне потерей сознания и темнотой.
Звуки возвращались постепенно, казались громкими, шумными, похожими на изощренную пытку. И открывая глаза, я не ожидала ничего хорошего. Особенно когда меня начали бить.
