Дрожащей рукой я приподняла полотенце и на внутренней стороне правого бедра увидела свежий шрам с наложенными швами.
Само бедро распухло и стало пурпурным. Трусы частично скрывали зловещий шрам, который все еще кровоточил.
— Боже мой, Джонни, — произнесла я, едва ворочая языком, и сползла со скамейки на пол, чтобы лучше рассмотреть его травму.
— Не задень, а то еще больнее будет, — предупредил он.
Каким же беззащитным он был сейчас, я почувствовала это по голосу.
— Не задену, — пообещала я.
Я стояла на коленях у него между ног и ждала его позволения.
Еще один напряженный кивок. Джонни запрокинул голову, закрыл глаза и стиснул зубы.
Я осторожно взялась за край боксеров, приподняла и едва не вскрикнула.
Его бедро покрывали волосы за исключением шестидюймового участка кожи.
И этот шестидюймовый участок был воспален и имел жуткий коричневато-желтый оттенок.
— Рана гноится, — прошептала я, проводя пальцами по бугристой, неровной кромке шрама, на который врач вторично наложил швы. Прежние, едва успевшие зарубцеваться, были разорваны шипами бутсы игрока Ройса, ударившего Джонни в пах.
Гной, вытекавший из раны, был красновато-желтого цвета. — Джонни, это плохо.
— Знаю, — коротко ответил он, не открывая глаз. — Врач мне говорил.
Я осторожно потрогала шрам и кожу вокруг него.
— Тебе больно, когда я трогаю?
— Больно, — хрипло ответил он.
Тяжело выдохнув, я погладила шрам, подавляя желание поцеловать это место.
— Но по другой причине, — добавил он.
Только сейчас я увидела, чем занимаюсь.
Точнее, занималась в течение двух последних минут.
Я стояла на коленях у него между ног и гладила внутреннюю сторону его бедра, стараясь облегчить его боль.
Я посмотрела на опасную зону, и у меня пересохло во рту.
Понятно, почему люди называют это «натянуть палатку».
Не знаю, можно ли было так сказать в данном случае, потому что Джонни в своих боксерах натянул не палатку, а целый шатер.
Он тихо застонал, оттолкнул мою руку и хотел было сдвинуть ноги, но я его остановила.
Я его остановила.
— Нет, — едва слышно промямлила я.
Мое лицо чувствовало жар его взгляда.
Он снова попытался сдвинуть ноги, и я снова покачала головой.
Джонни открыл глаза, зрачки были огромные и темные.
— Что ты делаешь? — прошептал он, кусая распухшую нижнюю губу.
Я не знала, что делаю.
Не знала, о чем думаю.
Говорить я не могла.
Дышала и то едва.
Я теряла рассудок, стоя на коленях в раздевалке дублинской школы.
И виноват в этом был только Джонни.
