Заглушив мотор, я еще несколько минут сидел в тишине салона, глядя в ветровое стекло и пытаясь хоть как-то справиться с бурлящим внутри отчаянием.
Уронив голову на руки, я впился себе в волосы и дернул.
Сегодня я получил ценный урок. Не рискуй спрашивать девчонку о том, что она думает, если не готов вынести удар по своему сраному эго.
«Ты отрицаешь необходимость выздоровления, а я знаю: тебе больно… ты играешь со своим телом в опасную игру. Если бы твои врачи знали, сколько боли ты выдерживаешь на самом деле, они бы ни за что не разрешили тебе выйти на поле».
Ее слова не давали покоя.
Наверное, потому, что в них был смысл.
Меня бесило, что она оказалась права насчет моего тела.
Я упрямее осла, поэтому так защищался, когда она показала всю херову изнанку.
И тем не менее Шаннон ничего обо мне не знает.
Она и не представляет, под каким давлением я живу.
Никто не понимает.
И уж точно не она.
И я совсем не хромаю!
Господи Исусе!
Злясь, что позволил этой девчонке занять свои мысли, я вытолкал ее вон и очень постарался не думать ни о чем.
Наконец я успокоился, вышел из машины и громко хлопнул дверцей, о чем тут же пожалел, услышав в ответ заливистый лай.
Сенсорные датчики, отреагировав на появление автомобиля, включили освещение во дворе, так что я хорошо видел двух золотистых ретриверов, несущихся по лужайке ко мне, и за ними — черного лабрадора, гораздо старше и медленнее.
— Извините, девочки, — крикнул я. При виде собак дрянное настроение исчезло.
— Совсем не хотел вас будить.
Убрав ключи, я погладил Бонни и Плюшку — собак моей матери и подошел к пожилой лабрадорше.
Сьюки было почти пятнадцать лет, шерсть вокруг глаз, носа и на подбородке побелела. Сьюки утратила былую гибкость и передвигалась с трудом, но для меня она всегда будет щенком и навечно останется лучшим подарком трехлетнему мальчишке.
Сьюки уперлась лапами в мои руки, а потом завалилась мне на ноги и отчаянно завиляла хвостом.
— Здравствуй, мое чудо. — Я опустился на одно колено и обнял лабрадоршу.
— Как моя лучшая девочка?
Она ответила мне слюнявыми поцелуями и попыталась протянуть артритную лапу.
Я обнял ее морду, почесал за ушами и уткнулся носом в ее нос.
— Я тоже соскучился.
Боже, как я любил эту собаку!
Она была моей малышкой.
Плевать я хотел на то, что парни говорили по этому поводу, и их грязные шуточки насчет ее имени.
Сьюки была моей девочкой, верной до самозабвения, за что я ее и любил.
