Многие дома были заколочены, другие находились в жалком состоянии, с запущенными садиками, включая и мой. В другое время мне стало бы неловко перед Джонни, но сейчас я плевать хотела на его мнение.
— Хочешь знать, о чем я думаю? — спросила я, поворачиваясь и сердито глядя на него.
Джонни глянул искоса. В глазах — огонь и едва сдерживаемая досада. Он отрывисто кивнул и вновь повернулся к дороге.
— Прекрасно, — резко сказала я, ощущая знакомое жжение от подступающих слез. Сейчас я подробно расскажу ему, о чем думаю.
— Я думаю, ты параноидально боишься, что люди узнают о твоей травме, потому что сам понимаешь, что тебе рано играть.
Слова вырвались изо рта раньше, чем я успела спохватиться.
Но вместо извинений, вместо попытки откатить назад я с жаром продолжала, потрясенная накалом своих эмоций:
— Ты отрицаешь необходимость выздоровления, а я знаю: тебе больно. В школе ты ходишь, прихрамывая. Задумывался об этом? Ты постоянно прихрамываешь. Другие, возможно, и не замечают, а я замечаю. Я вижу, как ты все время хромаешь! По-моему, Джонни, ты играешь со своим телом в опасную игру.
Если бы твои врачи знали, сколько боли ты выдерживаешь на самом деле, они бы ни за что не разрешили тебе выйти на поле.
Я понятия не имела, откуда это все взялось, но слова неслись стремительным потоком, и я им не препятствовала.
— Думаю, я совершила жуткую ошибку. Не стоило соглашаться на поездку с тобой. Думаю, ты сегодня слишком остро на все реагировал. И думаю, что вел ты себя ужасно. И еще я думаю, что лучше нам больше не разговаривать.
Я шумно выдохнула. Грудь вздымалась от дикого напряжения связок.
Лицо у меня горело, но я гордилась, что выплеснула это все. Я избавилась от тяжести.
Не припомню, чтобы я вот так срывалась на кого-то, кроме домашних, но я была рада.
Думаю, это красноречивее слов говорило: рядом с этим парнем я чувствовала такую странную свободу и так распалилась, что вышла из себя, но я была слишком взбудоражена, чтобы вникать в подобные детали.
Пока что я осталась вариться в собственных опасениях и разочарованиях.
— Слушай, я ценю твое беспокойство, — наконец сказал Джонни, добавив: — По крайней мере, я думаю, что это опасения. Но тебе незачем волноваться. Я с этим разберусь.
— Что-то непохоже, — перебила я, не дав ему продолжить.
— Ты вообще не врубаешься, блин, ни во что! — рявкнул он. — Благие намерения, все такое, но мне, наверное, лучше видно. И уж свое-то тело я знаю.
— Конечно не врубаюсь, — пробормотала я, отворачиваясь к окошку.
