— Ты мне не чужой, — кажется, это все, что могу сказать. Некий максимум. Дальше вместо слов с губ срывается лишь тяжелое хриплое дыхание.
— Ложись, — давит Рейнер. — Сейчас у меня нет настроя, выслушивать эту хрень.
Круто развернувшись, скрывается в ванной. А я в растерянности остаюсь посреди спальни.
В последнее время практически все, что между нами происходило, вызывало у меня восторг и радость. И я рассчитывала, что оставшуюся неделю будет так же. Глупо, возможно, но хотелось насладиться последними днями вместе.
А сейчас все наоборот валится, рассыпается на куски. И от этого я чувствую попросту непереносимую боль и сильнейшее огорчение.
Колеблюсь, но через какое-то время все же робко бреду в ванную. Набираю скорость ближе к душевой кабине. Шарпая стеклянные дверцы в стороны, практически врываюсь. Как есть, не раздеваясь, в пижаме под теплые водяные потоки становлюсь.
— Ты сволочь, грубиян и бандит! Мне не симпатичен! Но… — не могу высказать все, что на самом деле чувствую. Не могу! Перед самой собой не решаюсь открыть этот шлюз.
Боюсь… — Что тебе сказать? Что?
Способен ли шум воды заглушить то, что у меня на эмоциях вырывается?
Подскажи же…
По лицу Рейнера ничего не разобрать. Долго стоит и не отвечает. А потом хватает меня за плечи и глубже втягивает. Разворачивая, грудью к кафелю притискивает. Жду, что, как случалось, шорты с меня сдернет и отымеет без лишних сантиментов. Однако вместо этого ощущаю, как щекой к моей щеке прижимается. Всем своим большим мокрым телом в меня впечатывается, но раздеть не пытается.
Чувствую его и задыхаюсь.
— Мне ничего не нужно говорить, — цедит приглушенным и скрипучим тоном. — Себе признайся уже! Этого будет достаточно.
Отпускает, и я, несмотря на слабость в ногах, тут же разворачиваюсь.
— Если ты не объяснишь, что сегодня произошло, уйду прямо сейчас! Не дожидаясь конца недели.
— Хрена с два я это позволю! Будешь сидеть до последнего. Даже если мне придется тебя запереть.
— Ты все испортил! Все испортил! — перекрикиваю шум воды и свои сбившиеся в истерики мысли.
— Ненавижу тебя, понимаешь? — в отчаянии толкаю его.
Андрей коротко смеется и, скручивая мои волосы на затылке, придавливает к себе. Лицом тоже прижимается, намереваясь поймать губами мой рот.
— Не целуй меня, — упираюсь ладонями в плечи и пытаюсь отвернуться. — Не целуй!"
"Конечно же, он не слушает. Отказ его лишь больше распаляет. С таким напором по моей коже скользит, не увернуться.
