— Ну чего ты? Я же не на тебя сердился, — ветер я большими пальцами слезки с его щек, строя рожицы которые его всегда веселили. — Хочешь кушать? — спросил я, словно он мог мне ответить.
— Йий! — шмыгнул он, успокаиваясь.
— Вот и хорошо! Пойдем достанем тебе бутылочку, пока дядя Максим подумает над своим поведением. — прижимая Смышленкина крепче к себе и вставая на ноги кинул я строгий взгляд на распоясавшегося друга.
Хорошо, что Надя сцедила для малыша молоко, думал я по пути на кухню. Смышленкин был тем еще обжоркой.
— Кушать хочешь да? — видя как загорелись его глаза при виде бутылки ласково спросил я.
Налив в кружку кипяток опустил туда молоко чтобы согреть, пока малыш тянул руки к заветной бутылочке.
— Погоди, надо согреть. Ты же не хочешь есть холодный обед? — перехватил я его ручку.
— Ях! — возмутился он, насупившись, и собираясь использовать свой беспроигрышный вариант со слезами.
— Не плакать! На меня это не действует, ты знаешь, — строго сказал я, щекоча его под подбородком. — Ох, и шарпейка ты! Даже шеи не видно под этими складочками! На диету тебе надо Смышленкин! — хохотнул я, наблюдая за тем, как он пытается увернуться от моих пальцев.
Какой же он все-таки прикольный малец! Не прав я был, когда думал, что дети раздражающие, иногда с ними очень даже прикольно. Но мой Смышленкин сам такой. Не похожий на других.
Надя
— Дедушка? — начала я разговор, который никак не могла, собираясь с духом уже больше недели.
— Что дочка? — ловко выруливая с поселка, спросил он.
Сегодня мы взяли джип Багира чтобы как следует закупиться.
Маржа хотела устроить настоящий пир, в новогоднюю ночь.
— А это обрезание… его обязательно делать сейчас? Нельзя чтобы Лева немного подрос? — спросила я тихонько.
— Так зачем откладывать-то? Сейчас, когда он еще мал будет намного легче. Вот в мое время ждали, когда ребенок вырастет, мне самому провели эту процедуру только в десять лет! Знаешь, как это травмирует психику? Это сейчас люди начали понимать и делать все до того, как ребенок начнет что-либо понимать.
— объяснял он мне целесообразность своей затеи.
— Помню, как бедный Багир боялся писать после обрезания! — захихикала Маржа с переднего сидения. — Вот с ним мы тоже тянули до семилетнего возраста! Бедный, так боялся и просил не трогать его пипиську! — вспоминала она со смехом.
— А мне заявлял, что ничего страшного в этом нет! — возмутилась я.
— Страшного действительно нет, но вот только не ему об этом говорить! — присоединился к веселью Аслан Багирович.
