А до этого сгинул в лесу бортник Тим, а сын его Гронк поседел и помутился умом, повстречав людоеда на ягоднике…
Толд читал о великанах и знал их повадки. Огромные, как рыжие медведи, могучие, словно тягловые быки, они не ведали чувства страха. С огнем обращаться они не умели, мясо ели сырым — вокруг их логовищ грудились обглоданные кости. Жертв своих великаны обычно убивали ударом дубины, а иногда придушивали, ломали ребра и ноги, спутывали лыком и живыми держали про запас.
— Я помогу вам, — сказал Толд, стараясь ничем не выдать свою неуверенность.
— Только покажите мне дорогу…
Белым днем на коне он въехал в дубраву. Лишь под утро ползком вернулся в деревню. Левый рукав висел, словно кишка, набитая фаршем. Переломанная правая нога тяжело волочилась по земле. Брызги крови срывались с распухших губ, когда Толд прерывисто говорил:
— Я убил людоеда, но страх убил во мне искренность… Я думаю о смерти. Значит она уже идет ко мне… Я стар… Мне никогда не стать великим воином…
— Это не так, — ответил ему староста.
— Ты был великим воином, и ты останешься таким навсегда. — В его словах было столько веры, что Толд с удивлением посмотрел говорящему в лицо.
А потом прозвучало имя, и всё стало ясно:
— Ты сделал так много, Эшт Благодетель, что никто никогда не усомнится в твоей силе и в твоем величии.
Толд застонал.
Он совершил свой единственный подвиг, но вся слава досталась мертвому брату…
Снова был дождь.
Толд лежал на кровати в чужой избе, смотрел в окно и думал об отце.
В печи трещал хворост, на чердаке возились мыши, пахло свежим хлебом и сухой малиной.
— Проснулся? — в комнату вошел староста Тимот. Потоптавшись у порога, он снял широкополую войлочную шляпу, встряхнул ее, окропив дождевой влагой половицы, повесил на гвоздь, пропустил бороду через кулак, вытер мокрую ладонь о рубаху. — Как себя чувствуешь? — Подвинув стул к кровати, он присел.
— Уже лучше, — буркнул Толд.
Он действительно чувствовал себя гораздо лучше. Уже не так болела рука, размозженная дубиной людоеда, и нога срослась, зажила, только стала заметно короче.
Отступила душевная мука, на смену ей пришло смирение. И в том, что его приняли за брата, Толду виделась некая высшая справедливость.
— Они здесь, — негромко сказал староста.
— Кто?
— Твои дети.
— Что?
— Твои сыновья хотят увидеть тебя, Эшт.
— Мои сыновья?!
— Да. Чему ты удивляешься? Мы сделали все, о чем ты нас когда-то просил. А они выполнили все, что ты им велел. Мы послали за ними сразу, как ты вернулся.
