Знал даже, кто примерно окажется в той комнате с тобой. Не уверен, что дело было только в шантаже твоего отца. Подозреваю, затеявший все это хотел унизить генерала, уязвить и запачкать единственную его ценность — тебя.
— Я совсем запуталась, Ян. Не понимаю. Ты помог мне или… Нет?
Он резко оборачивается, смотрит на меня так пронзительно, как ни разу до этого. В этот момент пространство между нами накаляется, и я каждой клеточкой чувствую, насколько решающий сейчас момент. Словно вот-вот мне предстоит сделать самый важный выбор в жизни.
"
"— Не хочу, чтобы все это дерьмо всплыло когда-нибудь потом. Так что да, Ива, я вмешался в ту подставу, решив использовать ситуацию, чтобы подобраться к твоему отцу и выполнить требование шантажистов. У меня был свой план, как поступить в конце, и Дима должен был просто тихо уйти в отставку, тогда как его недоброжелатели наверняка бы убрали его, но после уже, когда все стихло бы. Данные, которые у него есть, невозможно спрятать так, чтобы не нашлось на них желающих.
И это хороший рычаг в переговорах. Я собирался забрать их себе. А ты… — он шумно вдыхает. — Ты была частью моего плана, Ива. Изначально я собирался лишь держаться рядом, не более. Не предполагал, что ты станешь для меня…
— Кем? — сипло спрашиваю.
— Станешь той, кого я полюблю.
Кажется, в этот момент я глохну. Даже если бы рядом произошел взрыв, я бы не отреагировала.
— Что?
— Да, Ива, — выдыхает Серебряков. — Влюбился как пацан. Не понял этого, но едва ли не с первого дня меня жестко тянуло к тебе.
Тащился от одного взгляда, запрещал приближаться к тебе, напоминал себе, что не собирался трогать.
— Ты обманывал меня… — шепчу.
— Да, — кивает он. — Не горжусь этим. Но жизнь вообще штука несправедливая. Я успокаивал себя тем, что не вмешайся я, и с тобой устроили бы целую оргию.
Он замолкает, устало растирает лицо руками.
— Прости меня, Ива. Я облажался. Не верил в любовь и все это, — он делает неопределенный взмах рукой. — Когда ты живешь в такой среде, как я, перестаешь видеть хорошее.
Перестаешь допускать возможность каких-то других чувств, кроме циничного расчета. Такова моя жизнь, и таков я.
— И ты так просто это говоришь?
— Я не стану играть в принца на белом коне, — кривится он. — Не буду делать вид, что лучше, чем есть на самом деле. Но одно ты должна знать — отпустить тебя я тоже не смогу.
— То есть как?
— А вот так, Ива. За те часы, что я провел без возможности связаться с тобой, узнать, как ты и что ты, едва не поседел.
