Я наклоняюсь, приблизив свое лицо к ее виску, и осторожно целую, шепча:
– Это я, моя маленькая. Всё будет хорошо. Прости меня.
Она засыпает, и я покидаю палату. Сердце болит, оно как будто превратилось в каменную глыбу, тянет, ноет, тяжело его носить и не вырвать из груди. Утыкаюсь лбом в прохладную стену. Страшно. Держись, шизофреник, тебе надо пережить это время, дождаться завтрашнего дня. Хватаюсь за голову, отказывающуюся соображать. Мозг закипает, проводя сотни аналогий. Ситуация до тошноты знакома, до боли известна, словно я вновь прохожу через случившуюся много лет назад катастрофу.
Будто наступаю на собственные следы, не имея возможности или сил сделать шаг в сторону. Выбрать другую дорогу.
– Это ты виноват в том, что случилось с моей дочерью! – за спиной раздаётся голос Алиной мамы. Этого ещё не хватало.
– Чёртов ублюдок, убирайся отсюда немедленно, пока я не вызвала полицию! – В заплаканных глазах Светланы Афанасьевны горит несвойственная ей решимость. – Мало того, что поломал жизнь моей дочери, так вздумал окончательно прикончить её, как и предыдущую свою жену, толкнув под машину? – шипит она.
– Мне и без вас тошно, поверьте.
– Замолкни! Не желаю тебя слышать! Клянусь своим здоровьем, я засажу тебя за решётку, докажу, что именно ты спровоцировал аварию. Имей в виду, её состояние на твоей совести! Если Аля… – Она всхлипывает. – Ты один будешь виноват в её смерти!
«Ты один виноват в её смерти!» Брошенные с ненавистью и отчаянием слова действуют как катализатор, последний кусочек головоломки встаёт на место.
Круг замкнулся, крыша съехала. Вот оно. Светлана Афанасьевна рыдает, обвиняя меня, потому что… Потому что Али больше нет.
Не видя и не слыша ничего вокруг, я делаю шаг назад, понимая, что совершил. Становится ясно и до тошноты понятно, что минуту назад я убил свою Алю. Смотрю на свои руки. Убил её. Меня трясёт, слёзы брызгают из глаз.
Тот самый вечер, последний вечер жизни Алины, возникает в памяти настолько чётко, словно это случилось вчера. Я вернулся с работы, после смены устал как собака.
Отпустил сиделку, вымыл руки и, заставив себя принять дружелюбный вид, прогнал отчаяние, которое всегда сжимало в тиски при мыслях о своей навсегда парализованной жене. С улыбкой зашёл к ней в комнату. Тут никогда ничего не менялось. Идеальный порядок, ведь некому разбрасывать вещи, лишь изредка возникал слой пыли, с которым ловко справлялась сиделка. Запах лекарств с нотками пота и прочих человеческих запахов ударил в нос.
