Я не знала, что там установлена видеокамера, а директор станет просматривать запись. Я до сих пор не знаю, зачем он смотрел её, но он увидел, как я превращаюсь. А вскоре пришли люди, мужчина и женщина, и директор сказал всем, что это мои дальние родственники, и они меня нашли и хотят усыновить. Я обрадовалась – мне надоело жить в приюте, я хотела в семью...
– Но как ты узнала, что тебя именно директор отдал? – спросила я. – Может, эти люди его обманули? Знаешь, и меня, и мою родственницу Гвенни тоже похитили прямо из школы.
Меня – якобы агенты ФБР увезли на допрос, как свидетельницу преступления. А за Гвенни приехали на «Скорой», и забрали «в карантин», поскольку она была якобы носительницей «страшного вируса». И нас отдавали, веря этим людям.
– Может быть, ваших учителей и обманывали, а мой директор сам меня отдал. А спектакль с нашедшимися родственниками был для остальных воспитателей, чтобы шум не подняли.
– Откуда ты это знаешь? – спросил Фрэнк. – Они сами тебе сказали?
– Нет. Со мной они не говорили.
Ну, сначала посюсюкали в кабинете директора, где нас познакомили, говорили, как рады, что меня нашли, что мне у них понравится, и много всего ещё. Куклу подарили. Красивую. Мягкую такую. Я, правда, поверила...
– А когда же ты поняла, что это ложь? – спросил Роб.
– Когда мы уже сидели в машине, директор подошёл, отдал им диск и сказал: «Здесь всё записано. Делайте с этим чудовищем что хотите». Я не сразу поняла, о чём он, а потом мне вдруг сделали укол, и я уснула, а проснулась уже в комнате с решётками, а врачи стали меня изучать.
Сначала я пыталась скрыть, что умею, но мне показали видеозапись, ту, из изолятора, и я поняла, что нет смысла отпираться. Они говорили, что я удивительная, и они хотят меня получше узнать. И помочь мне. И я им верила. Пока не услышала про пе-ре-па-ри-ро-ва-ние. И тогда поняла, что никто вовсе не хотел мне помогать, а меня хотят разрезать, как лягушку. В приюте Линси, она уже большая, ей уже четырнадцать лет, рассказывала, как они на уроке биологии резали лягушку, чтобы посмотреть, что у неё внутри.
Она тоже говорила это слово – пе-ре-па-ри-ро-вать. И я поняла, что для этих людей я такая же лягушка.
На глазах девочки выступили слезы, но она сердито смахнула их рукой. Я чуть крепче сжала её ладошку, которую так и держала в своей руке.
– Больше никто не будет тебя обижать! – пообещала я.
– Да, вы хорошие, – кивнула Стейси. – Я же слушала всё, что вы здесь говорили, и поняла, что вы не обижаете, а спасаете.
