Тем не менее, восхищение не оставило сердце Наани, я видел это и ощущал одновременно смущение и гордость.
Отдохнув таким образом, мы вновь продолжили подъем.
Конечно, меня весьма утешало то, что мы поднимаемся по склону – и не сорвемся с какого-нибудь внезапно попавшегося уступа… я никак не мог забыть ту чудовищную яму, в которую едва не свалился при спуске, а посему двигался с осторожностью.
Но уже на второй день я велел Наани держаться поближе ко мне и связал нас только одной лямкой, а другую приспособил к камню, который бросал перед собой, как делал на пути в ту сторону.
И часто в эти томительные дни я посылал ласковый шепот во тьму, вселяя бодрость в Наани; она всегда отвечала мне с любовью и лаской, но тоже негромко, потому что не смели мы возвысить голос, опасаясь чар, кои могли в любой миг поразить нас. Истинно, всякий раз, когда я бросал камень, стук его причинял беспокойство моим ушам, ибо вокруг царило унылое безмолвие, и, на наш взгляд, его не следовало нарушать.
Тут я должен заметить, что Деве постоянно казалось – как и мне в своем одиноком пути, – что возле нас находится нечто, и я как будто испытывал похожее чувство. Загадка эта весьма тревожила меня – я опасался за Наани и не отпускал ее от себя, даже на время сна не развязывая соединявший нас ремень. Однако Дева не боялась Таящегося в Ночи, ибо ощущала духом, что Сила сия не желает нам зла, хотя не понимала ее природы. Наконец я даже привык к этому ощущению, хотя все равно тревожился за жизнь и благополучие моей возлюбленной.
Так мы продвигались вперед восемь дней.
Вскоре вокруг сделалось холодно, и нам приходилось на ночь укрываться плащом, однако во время переходов мы в нем не нуждались, потому что поднимались вверх и нас согревало движение.
Постепенно тончал и воздух вокруг нас, и водный порошок теперь вскипал не столь бурно.
Подъем этот казался нам вечным, мы осторожно и настойчиво пробирались вперед, останавливались в установленное время, чтобы есть и пить, но всегда сидели бок о бок – молча и ощущая соединяющую нас любовь.
Переходы наши не превышали шестнадцати часов, ибо подниматься наверх тяжело и трудно.
Время я узнавал, посветив Дискосом на свой циферблат, отчасти напоминавший часы нашего нынешнего века. Впрочем, его можно было измерять и числом бросков камня, потому что оно оставалось постоянным, и Дева первая заметила это, поскольку ползла позади меня и считала звуки падений.
