Добровольский рассеянно его чесал, а Василий подставлял места для чесания.
Олимпиада Владимировна подумала с некоторой тоскливой жалостью к себе, что ей бы тоже хотелось, чтобы кто-нибудь ее почесал, да вот некому, и тут же себя одернула. Дома на диване спит Олежка, а ее посещают подобные мысли!
Но что делать, если они сами лезут ей в голову?!
Добровольский спохватился и предложили дамам еще чаю. Дамы отказались.
Следовало подниматься и уходить, но расставаться почему-то никому не хотелось.
Павел Петрович решительно не знал, чем бы их задержать, и даже растерялся немного.
К светской беседе он не был готов, да и вряд ли возможно завести с ними светскую беседу.
Олимпиада Владимировна еще мгновение сидела, сильно выпрямив спину, а потом поднялась, и Добровольский поднялся следом, подхватив кота. Василий свешивался длинной тушкой на две стороны, но не делал никаких попыток освободиться.
Он тоже наслаждался обществом. Столько лет у него ничего этого не было — дома, кресла, батареи, чистой руки, которая гладила бы спину.
Он даже позабыл, было ли когда-нибудь вообще! А если и было, то значительно хуже, чем то, что наступило теперь, — рай, нирвана! Раньше Василий — тогда он еще был даже не Барсик, а Шурик, — служил в библиотеке, ловил тамошних мышей и выучил много красивых и умных слов.
Он вообще был ученый кот и знал толк в жизни.
— Спасибо за чай, — поблагодарила Олимпиада, и Добровольский понял, что она расстроена. Все это читалось на ее лице так легко, как на книжной странице.
— Мы должны уходить.
— Последний вопрос, — сказал Павел Петрович, и она посмотрела на него с надеждой.
Никаких надежд, мысленно приказал ей Добровольский.
Я все вижу.
Я все знаю.
Ты умненькая, воспитанная, начитанная, славная внучка Анастасии Николаевны, которая работала в Ленинке, и скрасила моему деду жизнь, когда мы все бросили его одного. Ты мне подходишь, если не по возрасту, то по воспитанию. Хотя и по возрасту подходишь тоже, потому что мне, в силу взрослости моей, глубоко наплевать на многое, на твоего кавалера, к примеру.
Я знаю, что уведу тебя от него в два счета. Нет, на счет «раз». Тебе будет со мной головокружительно интересно, и мне, скорее всего, будет интересно с тобой — вон ты какая, стойкая, справедливая, благодарная! И именно поэтому — стоп. Никаких надежд. Никакого будущего.
Я больше не попаду в ситуацию, когда от меня ничего не зависит, и я больше никогда не буду отвечать ни за кого, кроме себя.
И за тебя не буду.
