Но она может быть замешана во что-то другое, о чем мы пока даже не догадываемся.
— Бросьте! Во что она может быть замешана?
Добровольский пожал плечами.
— Я должна идти, — высокомерно сказала Олимпиада. Высокомерие от того, что он ее расстроил. — Доброй ночи.
Он вышел ее проводить и подождал, пока она закроет дверь. Потом некоторое время подумал на площадке.
Нет никаких данных, вот в чем основная проблема! А если их нет, значит, нужно их добыть!
Добровольский вернулся к себе, вошел в прихожую, но дверь закрывать не стал.
Олимпиада Владимировна, приникшая к «глазку» в своей квартире, не пропускала ни одного его движения.
Он вышел через пару секунд в перчатках, но без куртки и с маленькой сумочкой под мышкой, похожей на косметичку. Деловито запер дверь и стал подниматься по лестнице на третий этаж.
Вид у него был совершенно безмятежный.
Олимпиада подождала-подождала, но он не возвращался. Тогда она сходила посмотреть на Олежку — тот спал, рот был по-прежнему открыт.
Она постояла над ним, размышляя, и вернулась в прихожую. Кое-как засунула ноги в туфли, натянула перчатки, подумала, стащила туфли и, роняя вещи, выгребла из шкафчика кроссовки — чтоб не топать!..
Добровольский решил, что он один такой умный. Он думает, что его одного интересует вопрос «собственной безопасности». Он считает, что один способен делать выводы — посмотрим!..
Олимпиада Владимировна потопала ногой, проверяя, удобно ли наделась кроссовка, сдернула кожаную курточку и осторожненько выбралась за дверь.
На площадке горел яркий свет, и у кого-то из соседей бубнил телевизор — Парамонова, что ли, смотрит?…
Олимпиада вдруг подумала, как ей, должно быть, грустно.
С Парамоновым они были прекрасной парой — ругались, чуть не дрались и при этом были полными единомышленниками во всем, даже в том, что касалось бдительности в отношении подозрительной Люсинды Окороковой.
У них было полное родство душ, они и говорили одинаково! Олимпиада совсем не помнила их молодыми и иногда думала, что они так и родились — он в подтяжках и майке, она в бигуди и спортивном костюме. Теперь Парамонова осталась одна — да еще старая, облезлая, толстая, скандальная собака Тамерлан! Как ей жить?… Что делать?…
Никаких звуков не доносилось с третьего этажа, но сосед ушел именно туда, и Олимпиада стала осторожно подниматься.
