— Ты дом хотел подвзорвать!
— Я не хотел! Я не взрывал! Я не знаю ничего! Это все они, призраки из романа! — Тут он закрыл лицо руками и понес уж такую околесицу, что никто не захотел слушать.
— Дурдом, — сформулировал жизнерадостный Володя, — хорошо хоть, что я съезжаю. Всем пока!
И как ни в чем не бывало стал спускаться по лестнице. Жильцы смотрели ему вслед.
— Эва какой! — сказала баба Фима и изобразила, как он спускается. — Гоголь-моголь!
— В милицию надо звонить! — простонала Люба, обессиленная переживаниями и дракой.
— Пусть он за свои деяния ответит, а мы свяжем террористам руки!
— Значит, так, — подытожил Добровольский. — Звонить никуда не будем. Все расходятся по домам, и никто, — тут он повернулся к Любе, — никуда не звонит!
— Да его хватать нужно!
— Схватят, — загадочно пообещал Добровольский, — когда надо будет! Это ясно?
— Позвольте, — заговорил Владлен Филиппович и застегнул замочек на своем портфеле, — позвольте не согласиться! Произошел пренеприятнейший инцидент и, так сказать, драка в полном объеме этого выражения.
Мы должны немедленно сообщить в милицию или хотя бы вызвать участкового.
— Стоп, — сказал Добровольский таким тоном, что невозможно было ослушаться. — Я говорю, что все будет сообщено в свое время. Убедительно прошу всех разойтись.
Красин пожал плечами, перехватил свой портфель, который никак не застегивался, и стал спускаться вниз. И бабка увязалась за ним, и они еще о чем-то говорили недовольными голосами."
"— Хорошо, — сказал Добровольский, проводив их взглядом.
— Так. Женя, кто пришел к вам первый?
— А?
— Кому вы открыли дверь?
Классик подумал. В пылу сражения он уже об этом позабыл.
— А… да эта тетка безумная пришла и сказала, что я… я… террорист, а я, ей-богу, только возил, я же не знал!.. И вообще я писатель, понимаете?
— Понимаю. Кто пришел следом за ней?
— А… Владлен Филиппович. Дальше я не помню, потому что они кинулись на меня и…
Он всхлипнул.
— Крепитесь, — проникновенно произнес Добровольский и участливо пожал его худосочное плечо.
Олимпиада дико на него посмотрела.
Добровольский же думал только о том, что среди соседей не было тетушки Веры, с которой жила Люсинда Окорокова.
Жорж Данс, закрыв за собой дверь, некоторое время страдал в ванной, растравляя свои раны, а когда вернулся в комнату, обнаружил, что ящик письменного стола выдвинут и рукописи в нем нет.
Сраженный наповал, он сел и обхватил голову руками.
Случилось самое худшее.
