***Когда лимитчица наладилась в Липину квартиру, Олежка пришел в негодование. Ну, ладно сосед, еще туда-сюда, приличный с виду человек и все такое, но он столько раз просил Липу не допускать на его территорию эту самую Люсю!
— Па-азвольте, — протянул он неприятным голосом, — освободите!
— Олежка! — предостерегающе произнесла Олимпиада. — Ты что?
— А ничего, — заявил Олежка, косясь на Добровольского. — Прошу прощения за семейную сцену, но мне надо сказать Олимпиаде два слова.
— Ну-ну, — напутствовал его Добровольский.
— Меня зовут Олег, — подчеркнуто вежливо представился он Павлу Петровичу. — Я риелтор и друг Олимпиады. Вот моя визитная карточка.
— Да к чему церемонии, — возразил Добровольский, досадуя на себя за то, что так злится, а злился он ужасно: внутри все мелко тряслось от ненависти к Олежке. — Мы люди знакомые!..
И не взял визитку!
Олежка остался с протянутой рукой, в которой была зажата визитка, и рассердился. Теперь придется хитроумным способом препровождать ее обратно в карман, да еще Олимпиада не стала разговаривать с ним на площадке, а зашла в квартиру и эту дуру приезжую за собой потащила!.
. Еще не хватает!
Он вошел в квартиру как был, в ботинках и куртке, прошагал на кухню, где Олимпиада возилась с чайником, и возопил грозным голосом:
— Олимпиада!
Она бросила чайник, повернулась и спросила:
— Что тебе нужно?!
Приезжая дура стояла у окна, прижимая ладони к щекам.
— Липа, я хочу поговорить с тобой без свидетелей. И я требую, чтобы ты попросила свою подругу… уйти.
Олимпиада прищурилась — верный признак того, что она раздражена и вот-вот скажет какую-нибудь гадость.
— Я могу попросить тебя уйти. Хочешь?
— Что? — помедлив, спросил Олежка и побледнел. Олимпиада вдруг подумала, что он всегда бледнел и краснел, будто по собственному желанию.
Добровольский у нее на глазах ни разу не побледнел и не покраснел, даже когда на крыше ползал и с лестницы падал!
— Липа, я не желаю разговаривать с тобой в таком тоне!
— А я не хочу, чтобы ты обижал мою подругу!
— Какая она тебе подруга, черт побери! Рыночная шлюха!
Люсинда отняла руки от щек и посмотрела печально.
И сказала тоже печально:
— Кто бы говорил!..
И вышла из кухни.
Олимпиада бросилась за ней, и Олежка тоже бросился, потому что вдруг начал понимать, что дело пахнет керосином, и все они оказались в комнате, где в кресле сидел Добровольский и листал дамский журнал.
Он посмотрел на Олежку с интересом.
Олежка отвернулся.
