Я понимала, в чьих руках и в чьих силах находился главный вопрос, который тревожил меня.
Просто я решила забыть об этом и не думать. Именно в последний день зимы, когда родился мой сын. Руднев Богдан… Артемович.
- Богдан! Его будут звать Богдан, - шепчу, прижимая маленький комочек к себе.
Вместо приветствия Давид дарит цветы. Пионы чистого белого цвета. Где он их только достал?
Обводит взглядом палату, находит вазу и помещает туда букет пышных вкусных цветов. Как бы не перевернулась ваза от обилия цветков…
Давид молчит.
Присаживается рядом весь такой красивый, статный, в рубашке. Давид подходил ответственно к каждому событию.
- Хорошо. Значит, Богдан, - коротко соглашается, - как ты себя чувствуешь, Аля?
Он не в настроении. Что-то случилось. Хотя глаза его горят жизнью при взгляде на родного племянника.
- Спасибо, хорошо.
- Как тебе врачи?
- Я зря переживала… - улыбка трогает мои губы.
Но его губы не двигаются. Тонкая линия, взгляд без эмоций. Сухие короткие новости:
- Я уже поговорил с врачами.
Скоро мы вернемся домой.
- В Россию? – вскидываю взгляд.
Вот Вероника будет рада! Она, наверное, заждалась. Все грозится затискать своего племянника – именно так она его называет.
- Нет, пока обратно в квартиру. Дай мне его, Аля.
Поднимаю глаза, бросая на Давида взгляд исподлобья. Крепче прижимаю к себе Богдана. Пусть пока еще неофициально, но я уверена, что его будут звать именно так. Все двенадцать часов, что длились роды я думала только о том, что я дам ему имя. Сама.
- Дай мне его. Просто подержать в руках, - нетерпеливо протягивает руки.
При взгляде на Давида с племянником на руках я подумала о том, каким бы он был отцом. Вероятно, чрезмерно ответственным. Строгим. И ужасно дотошным. В хорошем смысле.
А вот каким бы отцом был Руднев?
И почему Артема мне легче назвать по фамилии, чем по имени? Всколыхнулся внезапный вопрос.
Я не видела его много месяцев, но этот человек, кардинально изменивший мою жизнь, постоянно напоминает мне о себе. Я даже не уверена, что он действительно мертв.
После звонков, которые оглушали меня молчанием, после некоторых фраз Давида, сказанных словно самим Артемом, я начала сомневаться в собственной действительности. Давид часто проговаривался, но далее замолкал, давая понять, что разговор окончен.
И я вновь начинала бояться. Бояться, что он вернется за своим ребенком.
Но затем я вновь старалась об этом забыть. И убедить себя, что все кончено.
…В конце концов, следующий месяц после родов мне было не до этого.
