Я по-прежнему боялась находиться с Рудневым наедине.
В лесу я дышала глубоко и часто – хотелось надышаться свободой. Без охраны. Без высокого забора. Без ограничений.
Тем временем по вечерам все еще было светло, а солнышко грело легко одетое тело. Это лето проходило в заточении, но я совсем забыла об этом, отдаваясь Богдану целиком и полностью. Я возвращала потраченное время, стремясь стать ему мамой, а не быть лишь женщиной, его родившей.
Руднев тихо начал разговор:
- Наталья сказала, что ты уже в состоянии справляться сама.
Ты старательна. Никто не заменит твою любовь к нашему ребенку, и я бы хотел…
- Ты, наконец, это заметил?
Говорю прежде, чем думаю. И мы оба останавливаемся в немом вопросе друг к другу. Я поднимаю взгляд, уверенная в том, что увижу в его глазах злость и агрессию.
Я никогда не смогу простить его.
И он читает это в моих глазах.
- Лучше оставить семью, чем ею рисковать, - недовольно поджимает губы, - я не знал, удастся ли мне выжить.
- Ты заставил незнакомую тебе девушку… принудил…
Руднев хмурится.
Я напомнила ему о нашей первой ночи.
- Вот этого не надо, Аля. Принуждения не было. Был договор. А это разные вещи, - стреляет в меня взглядом.
Я прикрываю глаза. Лес и природа были слишком хороши для такого откровенного разговора.
- Стремление к продолжению рода – это естественный процесс. И я закрепил его в рамках нашего договора. Ты согласилась.
- Ты говоришь о сыне так цинично, - кидаю взгляд на мирно спящего Богдана, - как говоришь о состоявшейся сделке с деловыми партнерами.
О бизнесе. О деньгах. Но ведь это жизнь, понимаешь? Жизнь, которую ты подверг опасности. Оставим договор. Что было после его рождения? Ты ведь разлучил младенца с его матерью…
- Замолчи.
Закрываю рот, так не договорив. И отступаю на шаг. Отхожу к Богдану, вцепляясь в коляску, как в спасательный круг. Наш сын сладко спит, из моего в нем только губы, в остальном – он полная копия своего отца. Но я все равно люблю его – и глаза его светлые, и просматривающийся волевой подбородок, и брови густые.
«И ведь можно любить ребенка, испытывая такие противоположные чувства к его отцу…»
Мы с Рудневым молчим. Он тяжело дышит – правда легко не дается.
Я перегибаю палку. На эмоциях делаю то, за что могу поплатиться. Строю из себя смелую, а затем прячусь за сына – лишь бы остаться с ним. Лишь бы не разлучили вновь.
Или это жизнь с Рудневым делает меня такой? Заставляет прятаться за сына, чтобы иметь возможность быть с ним рядом? Быть мамой. Воспитывать его.
