– Это ничто по сравнению с тем, что случится с Ханне, если Маргарете удастся осуществить свой дьявольский план».
Я продолжаю взбираться на гору по колено в снегу. От напряжения колет в груди и трудно дышать, я останавливаюсь перед кустом и выглядываю из-за него.
Фигуры Ханне и Маргареты вырисовываются на фоне серого неба. Они стоят на краю уступа и смотрят на деревню. Картина почти мирная. Рука Маргареты лежит на руке Ханне, словно старушка желает ее защитить, но я-то знаю, что все не так.
Я знаю, что она сумасшедшая убийца!
Кровь капает с лица на снег, но я не обращаю на нее внимания.
Я думаю только о Ханне. Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось, не только потому, что это моя ответственность, но и потому, что она мой друг, хоть она об этом и не знает. То, что она написала в дневнике, честнее и важнее всего, что мне когда-либо говорили взрослые. И даже если я и зол на нее за то, что она написала о папе, я не жалею, что прочитал дневник.
«Отойди от края, пожалуйста, – думаю я. – Не стой так близко к краю».
Но Ханне спокойно стоит рядом с Маргаретой, она ничего не помнит и ничего не понимает. Ей и невдомёк, что старуха столкнет ее со скалы вниз при первой удобной возможности.
И я единственный, кто может ей помешать.
Я выпрямляюсь и иду к ним. Снег заглушает звук шагов, и они не слышат моего приближения. Наконец я вижу внизу под горой Урмберг. Угадываю шпиль церкви и трубы домов, скрытых деревьями.
Я так близко, что могу их коснуться. Плеча Ханне или нелепой шапки Маргареты с сердечками.
Я чувствую внутри необычайную твердость. Вместе сердца у меня кусок льда. На смену страху и отчаянию пришли сила и решимость.
Я не позволю ей убить Ханне.
– Ханне, – говорю я.
Ханне
Кто-то зовет меня по имени.
Сначала мне кажется, что это мое воображение, что этот голос звучит только у меня в голове. Потому что зачем кому-то звать меня здесь, на горе?
Но женщина рядом со мной, чье имя я уже успела забыть, стремительно оборачивается на голос. Я делаю то же самое, но медленно, поскольку ноги и спина горят от боли после изнурительного подъема на гору.
В снегу передо мной стоит мальчик.
В нем есть что-то смутно знакомое. Что-то в изгибе губ и напряженном взгляде темных глаз. И в голосе, детском, но звучном, как у певца.
Ему на вид лет пятнадцать, одет он в старый пуховик, шапку и обледенелые джинсы. Длинный розовый свитер выглядывает из-под куртки, и одна нитка свисает до земли. На щеке – глубокая рана, из которой кровь течет на подбородок.
