Вид у Теннисона был совершенно невозмутимый. От прекрасного юноши на портрете веяло холодным спокойствием.
Почему?
Мариана сощурилась и наконец поняла: взгляд поэта устремлен поверх ее головы. Похоже, Теннисон смотрел на что-то слева от себя.
На что именно?"
"Мариана отошла от картины с чувством неудовлетворенности. Теннисон разочаровал ее, не оправдал ее надежд, не подарил желанного утешения. Она не знала наверняка, что ожидала увидеть в его глазах — смирение или, наоборот, несгибаемую волю, — но точно не полное безразличие.
Отогнав мысли о портрете, Мариана поспешила к себе в комнату.
Там ее ждал сюрприз: на полу под дверью лежал черный конверт. В нем оказался сложенный вдвое блокнотный листок, на котором каллиграфическим почерком с легким наклоном было написано:
Дорогая Мариана!
Надеюсь, у Вас всё в порядке. Я хотел бы поговорить с Вами. Не могли бы Вы встретиться со мной завтра, в десять утра, возле входа в преподавательский сад?
Искренне ваш,
Эдвард Фоска
16
Наверное, если б я жил в Древней Греции, моему рождению предшествовало бы множество мрачных предзнаменований: солнечные затмения, огненные кометы и другие предрекающие беду зловещие знаки природы.
Однако я — дитя иной эпохи, и мой приход в этот мир обошелся вообще без происшествий. Отец — человек, сломавший мне жизнь, превративший меня в чудовище, — даже не присутствовал при родах. Он до поздней ночи резался с рабочими на ферме в карты, курил сигары и хлестал виски.
Порой я, прикрыв веки, пытаюсь представить себе маму во время родов, и тогда передо мной встает смутный, расплывчатый образ прелестной девятнадцатилетней девушки.
Она лежит на койке в отдельной палате. Слышно, как в другом конце коридора болтают и смеются медсестры. Мама совсем одна, но это ее не тревожит. Наоборот, в одиночестве она находит покой: можно погрузиться в размышления, не боясь очередной вспышки гнева мужа. Мама радуется будущему ребенку, потому что младенцы не разговаривают.
Хотя мама знает, что муж хочет мальчика, в душе она отчаянно надеется, что будет девочка.
Ведь из мальчика вырастет мужчина. А мужчинам нельзя доверять.
Схватки приносят облегчение: они отвлекают от раздумий. Мама сосредотачивает внимание на телесных ощущениях: дыхании, подсчете времени между схватками и пронзающей боли, которая одним махом изгоняет из головы все мысли, стирает, будто мел со школьной доски. Мама с готовностью растворяется в ней, теряя саму себя.
Наконец на рассвете появляюсь я.
