Одетый в черное пальто и перчатки, он, пригнувшись, стоял в низком дверном проеме.
— Всё в порядке? — повторил вопрос Моррис. — Я как раз провожу обход. Разве вы не знаете, что ровно в десять ворота запираются?
— Совсем забыла… Да, все хорошо.
Моррис посветил фонариком на мост. Мариана обеспокоенно обернулась. Там никого не было.
Она прислушалась. Тишина. Ни звука.
Ушел.
— Впустите меня, пожалуйста, — попросила она Морриса.
— Конечно. Вам сюда. — Моррис жестом указал на калитку. — Я часто хожу здесь, чтобы срезать путь.
Идите по галерее, и попадете прямиком в Мейн-Корт.
— Спасибо. Я вам очень признательна! — искренне поблагодарила его Мариана.
— Не за что, мисс.
С легким поклоном Моррис посторонился, чтобы дать ей дорогу. Мариана нырнула в узкий темный проход. За ее спиной послышался глухой стук и скрежет замка: Моррис запирал дверцу.
От старых кирпичных стен тянуло сыростью. Мариана на ходу размышляла над произошедшим. Неужели кто-то и правда преследовал ее? Или просто разыгралось воображение?
Как бы то ни было, Мариана искренне радовалась, что наконец оказалась в безопасности.
Кирпичная галерея сменилась обитым деревянными панелями коридором. Где-то рядом в этой части здания располагался студенческий буфет. Уже собираясь выйти в Мейн-Корт, Мариана на секунду обернулась… и замерла.
На тускло освещенных стенах висели картины. Ее внимание привлек портрет, занимавший почти всю стену. Этот человек показался ей знакомым. Мариана моргнула, сомневаясь, тот ли это, о ком она думает.
Словно в трансе, подошла ближе и застыла перед портретом, глядя в нарисованные глаза.
Да, она не ошиблась. Альфред Теннисон.
Обычно Теннисона изображают седовласым стариком с длинной бородой, но с этого портрета на Мариану смотрел совсем молодой мужчина. Можно сказать, юноша. Тем не менее поэт был хорошо узнаваем.
Мариана отметила, что он невероятно привлекателен. От его красоты у нее перехватило дух! Волевой подбородок, чувственные губы и темные, очаровательно взлохмаченные волосы до плеч.
Сначала он даже напомнил Мариане Фоску, но она быстро поменяла свое мнение. В конце концов, глаза у них совсем разные: у Фоски — карие, а у Теннисона — светло-голубые.
Вероятно, Галлам умер лет за семь до того, как появился этот портрет. Значит, еще целое десятилетие отделяло Теннисона от завершения поэмы In Memoriam. Долгие годы горя и страданий…
Однако, к удивлению Марианы, на лице поэта не отражалось ни тени отчаяния. Оно не выражало ни печали, ни меланхолии.
