Художник увидел на столе письмо… в конверте…
– Он забрал его со стола? Почему?"
"– Эттингер верил Рейнольдсу, думал, что тот ни при чем… Его убедило горе, которое тот разыграл. Но я-то актриса и могу себе представить, что чувствует человек, над которым маячит тень гильотины. Вся его жизнь решалась в тот момент. Не забывайте, что он постоянно бывал в театре, знал, как это делается… как изобразить безутешное горе, я имею в виду… Возможно, у него в самом деле случился тогда сердечный приступ – от страха. Вид у него и впрямь был ужасный…
– Что было в письме, Ева? Кому оно предназначалось?
– Я не знаю.
Конверт был незапечатанный, без адреса. Эттингер сказал, что просмотрел только первые строки и дальше не стал читать. Ясно, что портному или ювелиру не пишут «любовь моя». Это было письмо любовнику. Леопольд – человек очень порядочный, хоть и немного занудный. Он не хотел, чтобы Рейнольдсу стало еще хуже, и потому скрыл письмо. Но он не мог хранить его у себя и пришел ко мне, чтобы спросить, что с ним делать.
– Вручить адресату. Нет?
– Там не было фамилии, только имя. Мы не знали, о ком идет речь.
– Какое имя?
– Не помню. На «р»… или на «л»… нет, не то. Простое какое-то имя… Забыла. Сначала мы с Леопольдом хотели уничтожить письмо, но потом… потом решили похоронить его с Жинеттой, так было справедливее. Жюли пришла в себя, и мы запечатали конверт, завернули его в любимый шарф Жинетты и зашили в платье, возле сердца. Я-то шью неважно, в отличие от Жюли…
– Если письмо было в незапечатанном конверте, – медленно проговорила Амалия, – как по-вашему, Рейнольдс мог его прочесть? Еще до того, как Эттингер обнаружил конверт?
Ева посмотрела на нее расширившимися глазами и ахнула.
– Вы хотите сказать… Ну конечно! Вот от чего он впал в ярость и мог ее убить! Жозеф влез в окно, увидел письмо, прочел его, тут появилась Жинетта… Боже мой!
– Тогда почему он не уничтожил послание?
– А зачем? После смерти письмо любовнику бросало тень на неверную жену и при самом скверном обороте дела давало мужу шанс оправдаться.
Впрочем, он сделал все, чтобы замять его. Эттингер мне потом сказал, что отправлял от его имени телеграммы чуть ли не дюжине министров и послов.
– И после этого вы по-прежнему склонны считать художника порядочным человеком?
– Ну да, – кивнула Ева. – Леопольд наполовину немец, наполовину бельгиец, очень кроткий, очень порядочный, без тени таланта, но трудолюбивый. Ему было трудно представить, что человек, которого он знал, убил жену.
