Но, насколько он понимает, никаких бумаг, подтверждающих принадлежность камня шахиншаху, у Ган Цза-лина нет? Не говоря уже о том, что камень, скорее всего, ему самому достался без завещания, а, так сказать, по факту смерти предыдущего хозяина. Таким образом, максимум, на что можно рассчитывать в этих обстоятельствах, это пятьсот… нет, скорее даже триста тысяч.
Арманд думал, что китаец разразится привычными еврейскими жалобами, но тот почему-то не стал возражать. Однако предупредил, что у него есть одно условие.
— Какое же? — спросил Хаммер.
Условие такое: он, Ган Цза-лин, хотел бы открыть с мистером Хаммером совместное предприятие по сбыту шедевров и реликвий.
— Чего, простите? — не понял собеседник.
Шедевров и реликвий, терпеливо повторил китаец. Он же говорил, он серьезный человек. У него огромные связи везде, в том числе и в музейном мире. Ган Цза-лин мог бы наладить поставку картин старых мастеров, а его американский друг организовал бы их сбыт. Мистер Хаммер мог бы перевозить картины в Америку или в Европу, и там бы их покупали толстосумы.
Арми несколько секунд изучающе глядел на китайца, потом покачал головой. Нет, это совершенно невозможно. Бриллиант — это совсем другое дело, сбытом бриллиантов он занимался, хоть и с разрешения советского руководства. Он даже может сбыть один-другой бриллиант, так сказать, в обход большевистской кассы, на это, он уверен, они закроют глаза. Но сбыт картин, тем более — в таких масштабах? За это, простите, большевики могут поставить к стенке даже самого Арми, даром, что он американский гражданин и лучший друг Советского Союза.
Нет, нет, и нет, ни при каких обстоятельствах — ну, разве только большевики сами предложат. Вообще говоря, торговлей предметами искусства, насколько ему известно, занимается Совамторг, который курирует ОГПУ. А становиться на дороге у ОГПУ, сами понимаете, ни один нормальный человек не захочет.
— Жаль, жаль, очень жаль, — пробормотал китаец с явным огорчением.
— Это было очень серьезное предложение. Вы не представляете себе, сколько в советских музеях скопилось интересных картин. Если бы продать хотя бы каждую десятую, о, какие были бы деньги, какая выгода!
Хаммер лишь вежливо улыбнулся. Деньги — это, конечно, прекрасно, но жизнь дороже.
— В таком случае, позвольте откланяться, — и, спрятав камень в мешочек, господин Ган собрался, очевидно, исчезнуть в толпе так же внезапно, как и появился.
