Бедная Самовариха отбивалась от них, словно от оводов:
— Отстаньте от меня, отстаньте! Не пойду я в ковхоз, хоть золотом меня обсыпай! Чево я забыла в ковхозе-то?
— Все люди давно и дружно влились в коллектив! — громко сказал Игнаха. — Одна ты идешь против народа! И не стыдно тебе?
— Это пошто мне стыдно? — обиделась баба. — Я чужой хлеб не ем и до обеда не сплю.
Палашка с Марьей положили деревянные ложки, да и сам Евграф вышел из-за стола.
Насчет спанья до обеда дело касалось Митьки с Игнахой, а вот «чужой хлеб» Евграф принял на свой счет…
Игнаха туда-сюда ходил по избе.
Галифе на сухой заднице передвигались туда-сюда. Прежние галифе, а вот сапоги были у него новые…
Митя набрал воздуху и с новой силой начал доказывать Самоварихе необходимость колхозной жизни:
— Из-за земли да из-за налогов ты сама в колхоз прибежишь!
— Не прибегу, хоть каменьё с неба вались!
— Прибежишь! — убежденно твердил Куземкин. — И твою сивую лошадь отымем!
— Нету такого закона, чтобы лошадей отымать! Нету!
Сопронов одобряюще молчал, и Митька осмелел еще больше:
— Есть закон! Вон уж и паспорт на твою кобылу выписан!
Митя приврал насчет кобыльего паспорта, и тут Самовариха недоуменно затихла.
Рот у нее поплыл, как у ребенка, собравшегося реветь. Но ворота на крыльце как раз нечередником хлопнули. Перепутанный Миша Лыткин, неизменный колхозный сторож, он же «ординарец» Сопронова и Мити Куземкина, ступил на порог. Лыткину записывали за такую работу трудодни. (Счетовод Володя Зырин говаривал: «Калинин у нас кто? Всесоюзный староста.
Я, к примеру, бухгалтер с дебитом-кредитом. А ты, Миша, у нас всенародный кульер». В ответ «кульер» только смиренно моргал белыми, как у козы, ресницами.)
Запыхавшийся Лыткин не разбирался, что в избе происходит:
— Игнатей Павлович, полномоченные! Послали за тобой, сидят пока в читальне.
— Кто? — обозлился Сопронов.
— А с наганом один! Вроде Скачков… Второй-то предрик Миколай Миколаевич… Здешний бывал…
— Ладно, не учи! — огрызнулся Сопронов.
— Знаем и без тебя, кто здешний, кто приезжий.
Митю с Игнахой как ветром сдуло, а Евграф не сообразил с ходу, кто такой этот «предрик». Слово для него было новым.
Еще до «кульера» Палашка с Марьей выбрались из Самоварихиной избы и ушли с Машуткой домой. Евграф подождал, пока не уберется и Миша, после чего спросил Самовариху, согласна ли она накормить народ, ежели он соберет помочи для печного битья. И тем успокоил ее, слегка отвлек от кобыльего паспорта.
