"Василий Белов
•
ЧАС ШЕСТЫЙ
«Бе… час яко шестый…
тогда предаде Его им, да распнется…
И неся Крест Свой,
изыде Иисус на глаголемое
лобное место,
идеже пропяша Его».
(Ин. 19, 74–18)I
Под вечер, в день святого животворящего Духа, проходная калитка Московской тюрьмы в Вологде распахнулась, и рослый охранник прямиком в поток равнодушных, страдающих от жары обывателей выпустил приземистого бородатого узника. Очутившись на воле, мужик поспешно содрал с головы драную шапку. Он по-медвежьи неловко повернулся к охраннику и раскрыл было рот, опутанный сивой порослью, чтобы поблагодарить.
Но бравый красноармеец уже не глядел на него.
— Пшел, пшел! — пробурчал стражник, отмечая что-то карандашом в амбарной своей книге. — Отпустили, дак иди. Нечего тут оглядываться…
Калитка домзака (так называли вологжане свою старинную Московскую тюрьму) захлопнулась. Крякнул мужик и левым рукавом домотканого армяка обтер белый, как репа, лоб. Правой рукой он летучим крестом еще раз осенил широкую грудь и окинул взглядом беленную известкой тюремную стену.
Круглая кирпичная башня, сооруженная около главных ворот, да и сами главные ворота родили было искорку любопытства, но мужик тут же опустил глаза на свои ноги, обутые в непонятную обувь. И вконец устыдился. Не сапоги, не валенки, не лапти, не шоптаники, а какое-то дикое содружество опорок и тряпок, похожее на обутку украинских выселенцев, — вот что осталось от прежних яловых сапог! А ведь все другие и прочие идут и оглядываются…
Он покраснел, кинул за спину почти пустую котомку и стыдливо вступил в число этих «других и прочих».
Озираясь, словно был в чужом огороде, словно не имел права ступать по этим ровным деревянным мосткам, он шел, сам не зная куда. Лишь бы уйти подальше от узилища. «А высока стена-то! — подумалось. — И крепка, видать, сделана при царе». И вспомнилась вдруг песенка, придуманная про него одним земляком:
Как Миронов-то ЕвграфБудто барин или граф…Да, это был действительно Евграф Миронов.
«И правда, — думал он сам про себя, — два года держали тебя, Анфимович, как графа, вон за какой высокой стеной-то… Не убежишь…
И вот — выбрался! Вытерпел все, что послал Господь за грехи. Оставлено было и отцово подворье, и родная оседлость. И Марья жена, и дочка Палашка — все было отнято. Каковы они сами-то? Живы ли? Окольным путем доходили слухи про Ольховицу с Шибанихой, а письма не доходили.
