— Если переживаешь, я могу позвонить родителям и попросить забрать Эмилю.
— Брось, — отмахиваюсь, — Эми уже взрослая девочка, она абсолютно спокойно остается одна дома.
Герман ставит на стол несколько подсвечников с горящими свечами.
— Закупили для клиентов на случай, если попросят создать романтическую атмосферу, — разводит руками.
В помещении сразу становится светлее, и настроение реально меняется.
Герман ставит передо мной тарелку, и я принимаюсь есть. Только когда кладу первый кусочек в рот, понимаю, что отчаянно голодна.
Сметаю все очень быстро, а после сыто улыбаюсь.
— Ты как знал, что все так получится, — усмехаюсь, но тут же серьезнею, подаюсь вперед: — Пожалуйста, скажи, что ты не знал об отключении электричества…
— За кого ты меня принимаешь? — фыркает Титов. — Чай будешь? Тут должны быть пакетики.
— Давай, — помогаю Герману убрать одноразовую посуду, а он пока занимается чаем.
У меня звонит телефон, и я спешу ответить:
— Привет, Вов.
— Тамила, добрый вечер. Прости, я только сейчас увидел твое сообщение.
Как у тебя дела? Ты уже дома? — спрашивает участливо.
— Нет. Представляешь, тут электричество отключили.
И, поглядывая на Германа, который занят у плиты, рассказываю Володе, что произошло.
— Ужас какой. Я бы хотел вам помочь, но даже не представляю чем.
— Ничем не помочь. Только ждать мастеров, которые обещали приехать к утру.
— Я как раз после смены могу приехать забрать тебя.
— Отличная идея! Спасибо большое.
— Брось. Ну давай, мне бежать надо. Герману привет.
— Пока.
Переворачиваю телефон экраном вниз и отодвигаю в сторону. Передо мной тут же возникает чашка с дымящимся чаем. Герман садится напротив и спрашивает неожиданно серьезно:
— Он вообще тебя не ревнует?
Я даже чаем давлюсь.
— Кто? Володя? С чему бы ему ревновать меня, Гер?
Сама мысль кажется дикой.
— Я страшно ревновал тебя, — произносит вкрадчиво.
— Тебе было едва за двадцать, — веду плечом. — Володе под сорок. Мы взрослые люди, которые доверяют друг другу. Не вижу ничего особенного в том, что он нормально относится ко всему и не устраивает сцен ревности.
— Я бы ревновал тебя и в пятьдесят, и, кажется, после смерти, — голос звучит глухо.
В глазах Германа пляшут огоньки пламени свечей, а взгляд кажется завораживающим, манящим. Мое тело окутывает какое-то необъяснимое тепло, глупая душа, явно страдающая амнезией, тянется к мужчине. Накатывает забытое ощущение нужности, важности. Я даже не сразу нахожусь с ответом.
— Вот именно, что «бы», Титов.
